Мидас хихикает, этот звук немного снимает напряжение, возвращая нас на шаг назад к тому, кем мы были, кем мы должны быть.

– Я знаю. Думал, ты притворяешься. Решил, что ты достаточно мне доверяешь и просто прекрасно разыгрываешь спектакль. Но тогда, в бальном зале, ты была в ярости.

Щеки опаляет жаром.

– Да, прости, что на глазах у всех выказала тебе неповиновение.

Он ласково улыбается:

– Все хорошо.

Мидас встает и, взяв с крючка сухое полотенце, протягивает его мне. Я встаю по безмолвному указанию и выхожу из ванны, разрешив ему завернуть меня в полотенце.

Как только я вытираюсь и переодеваюсь в ночную рубашку, Мидас отводит меня обратно в спальню. Мои влажные ленты развеваются за спиной вместе с волосами, голова покоится на его груди, пока он гладит меня по спине.

Вот. Вот что мы пропустили. Сколько прошло ночей с тех пор, как он так меня обнимал?

Месяцы. Точно не могу сказать сколько.

– Раньше ты обнимал меня каждую ночь, – тихо говорю я, прижимаясь к его загорелой коже, его грудь выглядывает из расстегнутого ворота туники. Его ноги скрещены в лодыжках, мы оба лежим поверх одеяла, не нуждаясь ни в каком другом тепле, кроме друг друга.

Мидас улыбается.

– Да. Наверное, не самый благородный поступок для новобрачного.

Наверное, нет, но я все равно жаждала его увидеть.

– Если царица и ревновала, то показывала это странным образом, – говорю я, вспомнив первый год. – На день рождения она преподнесла тебе трех наложниц.

Я вспоминаю свое удивление. Удивление и ревность. Его же супруга ждала, что он будет заниматься сексом с другими женщинами. Даже потворствовала в этом. Просто не со мной.

Когда он впервые переспал с одной из них, это меня уничтожило. Сейчас я научилась с этим мириться. Еще больно, но я понимаю. Он царь. На что я в самом деле надеялась?

Словно почувствовав ход моих мыслей, Мидас притягивает меня к себе, и я оказываюсь лежащей на нем, наши лица напротив друг друга.

– Когда я здесь, есть только я и ты, – напоминает он. – Вне этой клетки ничего больше нет.

Я неспешно киваю:

– Знаю.

Карие глаза смотрят на отметину у меня на шее, а потом он обхватывает талию руками.

– Ты моя. – Это я тоже знаю.

Он обводит взглядом мое тело, крепче держа меня руками. Между нами распаляется страсть, и у меня перехватывает дыхание. Так долго. Это было так давно.

Я ждала, чтобы снова увидеть этот взгляд. Чтобы у него появилось время подарить мне не только мимолетную ласку, рассеянную улыбку. Чтобы он был не царем, который должен вести себя как царь, а просто Мидасом. Моим Мидасом.

– Ты моя, – снова говорит он и сдвигает руки, одной держа меня за затылок, а другую положив мне на попу и сжав ее.

– Я соскучился, – говорит он, его губы застывают у впадинки на шее, прямо под отметиной от лезвия. – Сегодня вечером ты была такой красивой. Такой чертовски сексуальной.

Он приподнимает край моей ночной рубашки и запускает под нее руку, положив ладонь на бедро. Дыхание мое учащается, и я начинаю стонать ему в рот, когда он целует меня быстро, резко.

– Я тоже по тебе скучала, – отвечаю я.

Он садится, держа меня у себя на коленях, а я опираюсь руками о его плечи, чтобы не упасть. С жаром в глазах он стаскивает с меня сорочку, позволяет мне развязать шнурки на его брюках.

– Такая красивая, Драгоценная. Такая чертовски красивая.

Мое сердце учащенно бьется, внутри все сжимается и разжимается, когда его губы снова ласкают мою шею, проводят дорожку вверх по подбородку. А затем он прижимается ко мне твердым пенисом, и его стон оставляет во рту привкус, который я проглатываю и пытаюсь сохранить.

Вот так он мной и овладевает: приподнимая бедра, входит глубоко-глубоко, даже обхватывает меня руками, сжимая и говоря, что никогда не отпустит. И когда я начинаю стонать, закрывая глаза, заявляет на меня права языком, правит мной. Он берет и берет, а я даю. Я отдаю всю себя.

Сердце наполняется чувствами, когда Мидас ласкает мой язык и входит в меня еще глубже. Я двигаюсь вместе с ним, выгибаю спину, стремясь доставить ему удовольствие, дать самое необходимое. Стремлюсь сделать его счастливым.

Когда он покидает мое тело и со стоном проливает на живот семя, я, вздохнув, с нежной улыбкой ложусь на мокрую от пота грудь.

Но предательская слеза, выскользнувшая из глаз и упавшая на губу, рассказывает совсем другую историю. Она остужает мое счастье и смывает улыбку, оставляя горький привкус во рту.

До наступления рассвета Мидас с поцелуем уходит, но его губы не стирают это ощущение. И здесь, лежа одна в темноте, я плачу.

И эти таинственные слезы, что я изливаю в подушку, – уродливая правда. Но я еще не готова посмотреть ей в лицо.

Поэтому позволяю атласной ткани впитать мою боль, а потом засыпаю, пряча под головой откровение, и отшвыриваю его прочь с наступлением утра.