- Что... что угодно. Назови, и это будет твоим. Ты хороший сын, Джетро. Мы можем забыть об этом и двигаться дальше.

- В некотором плане ты прав, отец. Я забуду и буду двигаться дальше. Но ты потерял эту роскошь, когда украл Эмму у ее семьи и позволил Бонни так долго манипулировать тобой.

Как только все это закончится, я разберусь со своей бабушкой. Я заставлю ее пожалеть о том, что она играла роль кукловода в своей собственной семье.

- Бонни мертва

Кат втянул воздух, его шея напряглась от давления в суставах.

- Она умерла от сердечного приступа как раз перед вашим приездом.

Я замер.

Ее смерть была украдена у меня. Но, возможно, это было и к лучшему. Меня уже трясло от быстро угасающего мужества. Я уже поник под эмоциями Ката. У меня не хватило бы энергии или физических сил отнять еще одну жизнь.

- Мне жаль.

Несмотря на всю мою ненависть к бабушке и ее строгим манерам, Кат любил свою мать и боялся ее в равной мере. Я позволил себе почувствовать то, что чувствовал он. Ему было больно. Сильно. Он раскаивался и осуждал себя, но этого было недостаточно, чтобы заслужить спасение. Несмотря на боль, он все еще думал, что был оправдан.

Он ошибался.

Подняв дубинку, я переместился так, чтобы оружие было в поле его зрения.

- Помнишь, на ком еще ты это использовал?

Я вздрогнул, борясь с воспоминаниями о том ужасном, роковом дне. В тот день я понял, что он никогда не поймет меня, и я должен был быть сильным — не ради себя, а ради своей сестры.

Он преподал мне последний урок в этом месте. Урок, который заставил меня быть верным, пока Нила не заставила меня оттаять.

Кат сглотнул.

- Кайт... подожди.

- Нет, ты больше не можешь мне приказывать. - Ударив дубинкой по ладони, я прочувствовал боль. - Я ждал достаточно долго.

Еще одна особенность стойки — затягивая суставы и растягивая кости, она помещала человеческое тело в идеальное положение повышенной чувствительности. Естественной амортизации хрящей и жира внезапно оказалось недостаточно, чтобы защитить такую вытянутую позу.

Раньше удары, которые я наносил, причиняли ему боль, но не убивали его. Боль была острой, но терпимой. Но это... если бы я ударил его сейчас, боль была бы в сто раз сильнее. В тысячу раз хуже.

Забаррикадируйся. Подготовься.

Самое простое прикосновение могло раздробить коленную чашечку. Легчайший толчок мог сломать локоть. Он был самым уязвимым из всех, кем когда-либо был физически. Это была моя работа - сделать его таким же эмоционально беззащитным.

У меня екнуло сердце. Я не хотел этого делать. Но я сделаю это.

- Мне нужно, чтобы ты знал, что я буду с тобой на каждом шагу. Я не смогу отключить то, что ты испытываешь, но я все равно это сделаю, потому что это не для меня. - Расставив ноги, я приготовился размахнуться. - Я делаю это для Жасмин. Ты, наконец, поймешь, что чувствовала твоя дочь в тот день.

- Джет, нет, не надо, не надо...

Кат понял, что я сделал: я больше не буду сдерживаться. Я не буду нежным или всепрощающим.

До этого была разминка.

Это... это было его истинное наказание.

- Мне жаль.

С трудом сглотнув, я высвободился и ударил отца дубинкой по лодыжке. Удар сделал то, что я и предполагал. Он раздробил таранную кость и лодыжку. Биология вернулась; названия частей тела, о которых я на самом деле не заботился, всплыли у меня в голове, прежде чем уступить под моим ударом.

Комната, казалось, взорвалась наружу, когда Кат сделал самый большой вдох, а затем закричал своей гребаной душой.

Его крики долетели до крыши и отскочили вниз.

От его криков задребезжало окно в древней раме.

Его крики заставили меня вернуться в тот день, который я хотела бы забыть.

- Прекрати это!

Мне было все равно, что дыба держала меня неподвижным. Мне было все равно, что кровь стекала по моим запястьям от борьбы с кожей. Все, что меня волновало, - это беззвучно рыдающая Жасмин у ног Ката.

- Оставь ее в покое!

Кат тяжело вздохнул, убирая влажные волосы со лба. Этот урок был худшим. Он сделал все, что мог, чтобы заставить меня больше не беспокоиться о том, что он причинил боль Жасмин. Он заставил меня оставаться стойким и спокойным, подключив мой пульс к монитору, чтобы он мог отслеживать мои успехи.

После первых нескольких уроков он не мог терпеть мою ложь. Он изо всех сил пытался понять, добился ли он прогресса или нет.

Он этого не сделал.

Что бы он ни делал со мной, я не мог остановить то, что было так естественно. Я чувствовал то же, что и другие. Я не мог его выключить. Как я мог, если я не знал, как это контролировать?