— Я всегда прихожу рано.

— Я знаю. — Я слишком поздно понял свою ошибку.

— Ты знаешь? — Она наморщила лоб.

Дерьмо.

— Эм... — Я провел рукой по слишком длинным волосам. — Я имею в виду... — Слова вылетели у меня из головы. Ложь была невозможна. Правда была слишком тяжела. Мое сердце в панике колотилось о ребра. — Я... наблюдал за тобой. — Теперь не мог смотреть на нее. — Я не имею в виду это в сталкерском смысле. То есть... я подметил тебя. — С трудом сглотнул. — С некоторых пор.

Ее прелестный румянец вернулся, розовый и невинный.

— Ты подметил меня?

Я кивнул, поймав ее пристальный взгляд.

— Ты самый добрый человек в школе. Мне нравится смотреть на тебя. — Олин покраснела еще сильнее.

— Я не добрая.

— Никто больше не несет сумку Милли в класс, потому что она слишком тяжелая. Никто больше не приносит из дома газету, чтобы мистер Скот мог почитать ее за чашкой кофе в учительской.

Я ждал, что она с криком убежит. Подать на запретительный судебный указ. Скажет мне, чтобы я перестал быть подонком, наблюдающим за ней из кустов.

Вместо этого она изучала меня так, что я был совершенно обнажен, мне негде было спрятаться, и я был так благодарен ей за то, что был честен.

— Так вот почему тебе нравилось смотреть на меня? Потому что я помогаю, где могу?

Я никогда ни с кем не вел таких напряженных бесед. Никогда еще не был пойман в ловушку, желая чего-то так чертовски сильно и в то же время окаменев от страха потерять это. — Иногда всем нужна помощь.

— Тебе нужна помощь? — Ее взгляд упал на мою потрепанную футболку и заплатки на джинсах. Она не насмехалась над моей бедностью. Не отступила перед моим невезением. Олин была единственной ученицей, которая смотрела на меня без предвзятого мнения или ожидала, что я буду агрессивен только потому, что предпочел свою собственную компанию.

— В каком смысле? — я изо всех сил старался, чтобы мой голос звучал нейтрально и не эхом отдавался в его голосе.

Из всех остальных Олин заслуживала знать, кто я. Но я не был готов делиться. Еще нет.

— Ты очень осторожен, тебе кто-нибудь это говорил?

— Я не разговариваю с другими людьми.

— Только со мной. — Только с тобой.

Мы обменялись улыбками, напряжение спало, и мы снова оказались на равных.

— Жизнь — это не только выживание, ты же знаешь, — тихо прошептала она.

Я попятился.

— Я этого и не говорил.

— Я знаю. — Олин пожевала внутреннюю сторону щеки, прежде чем добавить: — Я рассказала тебе то, чего никогда никому не рассказывала. Это заставило меня чувствовать себя намного лучше. Действительно безумно, как то, что я поделилась тем, что держала внутри, не огорчило меня. — Она прикрыла глаза от солнца. — Думаю, все, что я хочу сказать, это то, что я твоя должница.

— Разве я тебе не должен?

— Нет. Ты выдал мне секрет. Ты сказал, что я тебе... нравлюсь.

Я отвел взгляд.

— Это не считается.

— Считается. — Ее улыбка стала мягче. — Кроме того, я не рассчитываю узнать больше, если ты действительно этого не хочешь.

— Почему, раскрыв свой секрет, ты почувствовала себя лучше? — Я отклонился от темы, шагая к зияющему входу в нашу школу, глупо довольный тем, что Олин не отставала.

Здание с его красными кирпичами было выветрено, а стекла запачканы, но институциональная коробка с ее безукоризненной архитектурой имела ощущение прочности, которое говорило, что в течение нескольких часов обучения я был в безопасности в ее стенах.

Напряжение от бессонной ночи и манжета вокруг затылка в два часа ночи скользнуло вниз по моей спине, когда тени фойе приветствовали нас.

Вторник.

Хороший день.

Четыре полных дня в классе, где беспорядок моего мира не мог найти меня.

Я тяжело вздохнул, раздраженный тем, что мои мысли потемнели, пока Олин шла рядом. Это было несправедливо по отношению к ее доброте — думать о выгребной яме, в которой я жил.

Олин не торопилась с ответом, ее лицо было решительным, как будто ее ответ был важен. Так оно и было. Все в ней было важно.

Я хотел задать каждый вопрос и украсть каждый ответ. Я хотел знать, какой у нее любимый напиток. Что она делала после школы? Были ли у нее какие-нибудь увлечения? Была ли у нее собака или золотая рыбка? О чем она думала поздно ночью в постели?

Я задрожал от желания преодолеть неловкость и найти утешение друг в друге. Я не был создан для честности и срывания струпьев с эмоциональных ран. Меня тянуло к ней, потому что она была в безопасности. Говорить ей, кто я, было небезопасно.

Это может разрушить нашу дружбу. А дружба с Олин имела силу быть самой ценной вещью в моей жизни.