– Шокирующее откровение. Неудивительно, что ты детектив. – Я перешел к делу. – Эмери Уинтроп платит литовской подставной компании около двадцати тысяч долларов в год, – я, не торопясь, изучал его лицо в поисках беспокойства, искры знания, чего-нибудь, – ты знаешь, куда идут деньги?

Он знал.

Это было очевидно. Напряженные плечи. Тяжелый вздох.

Смирение, написанное между бороздками морщин на его лице.

– Да, – он помедлил и потер глаза, снова состарившись в одно мгновение, – это для стипендиального фонда в университете Уилтона. Единственный получатель – девочка. Деми Уилсон.

– Кто она?

– Дочь Ангуса Бедфорда.

Я наклонился в кресле вперед, пока не прижался прессом к краю стола.

– У Ангуса Бедфорда не было никаких детей.

– Был ребенок от первой жены. Они развелись, когда она была беременна всего пару недель. В свидетельстве о рождении она поставила свою фамилию. Он узнал об этом гораздо позже. Его бывшая жена умерла, а девочка жила с дядей, но начала искать своего отца.

– Она нашла его?

– Когда Ангус все понял, он каждые выходные начал ездить в Нью-Йорк, чтобы встречаться с Деми и помогать ей оплачивать счета. Ему пришлось прекратить выплаты после того, как он потерял деньги, вложенные в «Уинтроп Текстиль». У него не осталось денег ни на поездки, ни на счета. Жизнь как бы закрутилась для него по спирали. Затем он…

– Покончил с собой, – закончил я.

Газеты обвиняли в этом «Уинтропский скандал».

Я тоже. И все еще обвинял.

Но участие Эмери оставалось неясным. В основном потому, что я не мог точно определить ее мотивы. Она напоминала мне время: недосягаемое, постоянно изменчивое, никогда не отвечающее моим потребностям.

– Да, – Фика вцепился в ручки кресла точно там, где за них цеплялся Дик после того, как вытер свой нос, – да, покончил. Дерьмо, это печально.

– И Эмери платит за то, чтобы его дочь ходила в университет?

– Да, Деми хорошая девочка. Они обе. Не надо преследовать Эмери, Нэш, – его нерешительность повисла между нами, – у нее нет денег.

Я мог бы перечислить прегрешения Эмери, но я сцепил зубы, сосчитал от трех до нуля и сказал:

– У нее огромный трастовый фонд.

– Она не прикасалась к нему, – он склонился вперед так, что нас разделял только стол из черного дерева, – я знаю, это делает ее более легкой мишенью, но не смей прикасаться к ней. Тебе сходит с рук много дерьма, когда дело касается меня, но я не потерплю, если ее обидят. Не потерплю.

– Она знала о хищении, когда оно случилось.

– Не может быть.

– Я слышал, как Вирджиния сказала это.

«Она уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу».

Слово в слово, я помнил это.

– Значит, ты неправильно понял, – вздох сопровождал его слова вместе с решимостью, которая была мне знакома, но только не в нем, – бедной девочке не хватает даже на гребаную еду.

Мой взгляд метнулся к нему. Я внимательно изучил его лицо, не нашел, чего хотел, и изучил снова.

Я все понял правильно, Фика. Она встречалась с гребаным агентом Комиссии.

Я не стал приводить этот аргумент, потому что, если она это и сделала, я определенно это заслужил.

Мой мозг заработал с бешеной скоростью, вспоминая все то дерьмо, что я творил с ней, потому что считал, будто она замешана в «Уинтропском скандале».

Я был полным придурком.

Смеялся ей в лицо, когда она переспала со мной вместо Рида.

Украл ее бумажник.

Заставил ее купить мне кофе на ее же двадцать долларов.

Заставил ее отдать мне сдачу.

Разорвал ее фото с Ридом.

Наблюдал за ней в душе.

Угрожал ей.

Кончил в нее, тогда как она вдвое младше меня.

Разорвал ее одежду.

Оставил ее голой, когда мы оба хотели затрахать друг друга до смерти.

Унижал ее перед коллегами.

Давал ей тяжелую работу.

Лишал ее еды.

Черт, список продолжался вспышками сцен, которые я тогда оправдывал ее виной.

Откровение Фики преследовало меня.

«Ей не хватает даже на еду».

И то я отнял ее у нее.

Суть мести в том, чтобы иметь на нее право. Ошибиться – разрешить ответные меры, но цикл никогда не прекращается. Я оправдывал все, что творил с ней тогда, одним предложением: папа умер. Морали не было, хотя я убеждал себя, что поступаю так из моральных принципов.

Я пытался излечиться, сломав ее.

Прежде чем уйти, Фика взял с меня слово, что я оставлю Эмери в покое. Я не помню, что пробормотал в ответ, но это успокоило его, потому что он положил ладонь мне на плечо, сказал что-то, чего я не расслышал, и тут же ушел.

Мой новый телефон врезался в стену, как только за ним закрылась дверь. Он с грохотом упал на пол, осколки стекла разлетелись, экран выглядел устрашающе похожим на тот, который разнесла на куски Эмери.