Маленькая воровка.

Прямо как ее отец.

Как я.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

«Это нормально, Тигренок.

Я тебя тоже ненавижу».

И если она когда-либо попросит прощения, я швыр ну ее мольбы ей в лицо и разрушу ее жизнь просто ради забавы.

Ее семья убила моего отца, и я никогда не забуду этого, это словно вытатуировано на моей плоти. Я никогда не прощу.

Я прижал указательный палец ей ко лбу и давил до тех пор, пока она не поняла намек и не отступила, глядя словно голодная собака.

– Ты не знаешь меня, дорогуша.

Она засмеялась: лениво, безумно, сводя с ума. Это был непрерывный смех без начала и конца. Просто шум.

Хриплый.

Расстроенный.

Достойный саундтрека к ужастику.

Она слетела с катушек.

Эмери Уинтроп окончательно потеряла голову.

Но безумие всегда было у нее в крови. Она любила адреналин, словно наркоман, лазала по деревьям и падала, не моргнув глазом, лезла в постель и гордо демонстрировала свои эмоции на футболках, яростно защищая себя.

Она напоминала мне загнанного в угол хищника, готового наброситься, отчаянно пытающегося огородить себя от версии «Вирджинии 2.0», которую пыталась сделать из нее мать.

Это делало ее дикой. Безрассудной. Глупой. Такой глупой.

– Я знаю таких как ты. – Она ударила меня по пальцу, отбросив его в сторону. Ее расстегнутый лиф упал вперед, но она либо не заметила, либо ей было все равно. – Не просто богатые, состоятельные.

Слово вырвалось, словно ругательство. Она придвинулась ко мне. Не повесилась на меня, она придвинулась к моему телефону. Она наступила пяткой на экран и прокрутила его, пока тот не треснул, рассыпавшись калейдоскопом красных, зеленых и синих огней, едва осветив конверсы под ее платьем в пол.

– Симпатичные, – еще одно слово, которое из ее рта вырвалось подобно ругательству, – сверхпривилегированные. Вы считаете себя лучше остальных, считаете, что можете делать все, что хотите, и это сойдет вам с рук. Вы мне отвратительны.

От меня не ускользнул тот факт, что под это описание подпадал ее отец. Хотя я не сказал ей этого, поскольку этим раскрыл бы себя. Я изобразил слащавую улыбку, которую она все равно не увидела, и рассмеялся. Громко. Прямо ей в лицо, чтобы запах ментола щекотал ее кожу.

Она еще могла наслаждаться своим миленьким идеальным миром: письмами от Гидеона и круглой суммой в трастовом фонде на ее имя. Скоро все, что ей принадлежит, станет моим.

Ее надежды.

Ее мечты.

Ее будущее в моих руках.

У меня вставал при одной мысли о возмездии.

Под ее ногами отключился мой телефон.

Мертвый.

Еще одна жертва Уинтропов.

В ее голосе звучал гнев. Я позволил ей насладиться этим. Мое сердце забилось чаще от осознания того, что, возможно, я потерял вместе с телефоном и последние фото отца. Вечеринка по случаю его дня рождения. Ма организовала пикник, поскольку не могла позволить себе большего, и это был последний раз, когда я улыбался. По-настоящему улыбался.

Пальцы зудели схватить телефон и попробовать реанимировать его, но я ничего не мог сделать, пока мы застряли тут.

– У тебя есть фамилия, Эмери? – Я произнес ее имя, наслаждаясь тем, как она оцепенела.

Ее бравада испарилась. Она попятилась от меня.

– Кто спрашивает?

– Обеспокоенный гость, желающий пожаловаться на дурно воспитанного работника, – солгал я.

Она забилась в угол, избавив меня от запаха водки. От себя.

– Не стоит беспокоиться. Я работаю в столовой, завтра нас тут уже не будет.

Головоломка сложилась. Бейдж. Тонкая пластинка. «Прескотт отель» нанимал моделей обслуживать гостей на мероприятиях. Обычно тех, кто не сумел сделать себе имя и нуждался в деньгах.

Эмери так же нуждалась в деньгах, как я – в члене побольше. И то и другое было бы лишним.

Молчание длилось до тех пор, пока она не шевельнулась, вновь переступив по полу.

– Клаустрофобия? – Я мог бы скрыть веселье в голосе. Я не стал.

– Не совсем. Просто чувствую себя плохо в замкнутом пространстве.

– Это и есть клаустрофобия.

Ничего подобного у нее не было, когда мы общались. Я получал удовольствие от ее приобретенных страхов, осязаемых доказательств того, что справедливость все же существует. И это не судебная система. Вина и доказательства живут отдельно, редко пересекаясь.

Таким образом, ее багаж меня радовал.

Закуска к главному блюду.

– Я знаю, что такое клаустрофобия, – огрызнулась она, – у меня ее нет. – Она села в своем углу, вытянув ноги. Они задели мои конверсы, и она прижала их обратно к груди, как будто ужаленная.

Я позволил воцариться молчанию. Сев, я сжал в ладони свой разбитый телефон и ощупывал его по краям. Определенно разбит, крошечные осколки стекла впились в ладони.

Надеюсь, замена требуется только экрану.

Через час Эмери сдалась, качая головой, вероятно, чтобы не заснуть.