– Что ты превратился в это.

Твою мать, не так я представлял этот разговор.

– Эмери никого не осуждает. – Он пробормотал ругательство, выхватил у меня косяк и затянулся. – Нэш, она не знает.

– Что с тобой происходит?

– Не беспокойся, я знаю, что делаю.

Совершенно неубедительно, поскольку звучало это так, будто он делает или уже сделал нечто сомнительное. Я проследил за взглядом Рида, направленным прямо на Бэзил. Боже.

– Серьезно? Все это ради Бэзил Беркшир? Почему?

– Если я скажу тебе, ты не поверишь.

– Удиви меня.

Я откинулся назад, слушая его откровения. К концу истории я ни на грош не поверил ему. Рассказ Катрины Беркшир о том, как она летом провела два месяца в туре с группой музыкантов, а вернулась с новым носом и четвертым размером, звучал более правдоподобно.

Рид рассмеялся, погрузив кончик косяка в песок.

– Ты мне не веришь.

– Верю, но я не верю в ситуацию. – Выругавшись, я взял бутылку воды из ярко-голубого кулера, стоящего рядом с ним.

– Это водка.

– Твою мать, Рид. Кем ты стал?

– Кем-то. – Он пожал плечами. – Все считали меня золотым мальчиком, и мне это нравилось. Было проще пробираться туда, куда заблагорассудится.

Я кивнул на Бэзил.

– Ради нее.

– Да. – Улыбка смягчила его лицо и напомнила мне о нас до того, как Истридж вонзил когти в мою семью. – Ты тут, чтобы наконец сказать мне правду?

Это противоречило всем моим инстинктам, но я это сделал.

Мы поговорили о диагнозе папы, о боях, в которых я участвовал, чтобы собрать деньги, об избиении Маленького Члена, гроссбухе и о том, как я, сам не зная того, построил свою империю на деньгах Гидеона.

К тому времени как солнце село, а его придурковатые дружки ушли, чтобы переключиться с травы на более тяжелые наркотики, Рид сказал мне, что он не согласен с тем, что произошло в ночь котильона, но прощает меня.

Рид сменил содовую на водку, доливая кока-колу, чтобы разбавить ее.

– Я знал, что вы с Эмери занимались сексом в моей постели.

Что за черт?

Бутылка с водой замерла у моих губ.

– Почему ты ничего не сказал?

– Решил, что секс с тобой достаточно унизил ее, – он стащил мою бейсболку, чтобы использовать ее как мусорное ведро для снеков, которые ел, – я видел, как она бежала из коттеджа полуголая. А однажды ночью она простонала твое имя. Простонала. Я вырубился у нее на полу после того, как пришел от Беркширов. Не хотел, чтобы меня нашла мама.

– Спасибо, что подыграл, Джерри Спрингер. – Я сделал вид, что проверяю время на часах, чувствуя себя странно. Как будто кто-то настроил мою жизнь против меня, но у меня каким-то образом все еще был шанс победить.

Рид бросил бейсболку, обертки и все остальное в костер, словно летающую тарелку. Он плеснул туда же водку, заставив пламя подняться выше. Бросив бутылку к моим ногам, он навис надо мной.

– Считай это предупреждением. Брат ты мне или нет, но я с радостью подпалю тебе задницу, если обидишь моего лучшего друга.

Слишком, мать его, поздно.

Мои ладони вспотели.

Я сидела на ступенях его нового дома, решая, стоит ли вой ти. Я видела дом в приложениях к электронным письмам, и все же он меня удивил. Меньше, чем коттедж Прескоттов, – он противоречил всем моим представлениям об отце.

О Гидеоне.

Что еще изменилось?

Я сомневалась, что он все еще носит костюмы. Недорогая «Тойота» стояла припаркованная на подъездной дорожке. Сад казался ухоженным, но не безукоризненным. Это не место для костюма-тройки, сшитого на заказ.

Честно говоря, я боялась посмотреть на своего отца и увидеть незнакомца.

Потому что, если нас не связывала кровь, то что связывало?

– Ты вой дешь или как, дорогая?

Кверенсия.

Слова поразили меня с силой боевого клича. Ошеломляюще и свирепо. Голосовые связки сжало желание закричать, но я страдала в молчании. Я произнесла магическое слово одними губами, разглядывая Гидеона, который стоял возле угла дома.

На нем была простая белая футболка, линялые голубые джинсы, бейсболка «Хорнетс» и пара тимберлендов. Моя «кверенсия» переоделась обычным парнем. Он сорвал свои садовые перчатки и бросил их в ближайший топиарий.

В уголках его глаз пряталась улыбка.

– Какое магическое слово на этот раз?

Он по-прежнему понимал меня.

Я хотела упасть в его объятия и наконец, наконец-то, пролить слезы, которые я сдерживала четыре года. Облегчение качнуло мои ноги вперед, словно шаткое кресло-качалку. Папа поймал меня прежде, чем я упала со ступенек.

Я вцепилась в его руки, вдыхая его запах, и отпустила, выдохнув:

– Кверенсия.

– Тебе придется объяснить старику, что это значит, – он постучал пальцем по виску, – мозги уже не те, что раньше.