– Слушай, – добавил я, глядя в ее наполненные слезами голубой и серый глаза, – его болезнь не была заразной, но она передалась от него маме и мне. Его сердцебиение. Я чувствовал, как чаще бьется мое сердце, всякий раз, как принимал удар ради него. Мама чувствовала это всякий раз, когда работала в двой ную смену. Всю мою жизнь я, мать его, чувствовал это. Мы не дали заразиться тебе и Риду. Ты считаешь, что я не имел права принимать такое решение, и ты права. Это было решение папы, потому что, если бы его не убило его сердце, он бы умер от душераздирающего зрелища, как два его любимых человека страдают из-за него.

В этом вся суть болезни. Ты не страдаешь один. Ты страдаешь вместе с людьми, которых любишь, и тогда страдания становится непомерно много.

Эмери приняла мой ответ. Молчание не беспокоило меня, в основном потому, что я знал – оно ей нравится.

Всегда нравилось.

– А что насчет благотворительности? – спросила она через десять минут после начала второй части «Джона Уика». – Почему ты волонтеришь в столовых?

Я делаю это, чтобы заглушить чувство вины. Я сжег гребаный гроссбух, когда думал, что смогу использовать эту информацию, чтобы создать свою компанию и спасти отца, но оказалось слишком поздно. Жизнь и сожаление – вот мое наказание. Отдавать всего себя – вот мое искупление.

– Искупление, – сказал я, не вдаваясь в подробности.

Ее взгляд метнулся к моей татуировке, не скрытой футболкой. Кончик языка мазнул по губам и исчез.

– Какие грехи ты искупаешь, Нэш?

– Не лезь не в свое дело, Тигр.

– Давай сыграем в игру. – Она подобрала ноги под себя, склонившись ближе ко мне.

– Давай не будем.

– Правда или действие?

Я бросил на нее взгляд, зная, чего она от меня хочет, и выбрав противоположное.

– Действие.

– Выбирай правду.

– Боже, ты когда-нибудь следуешь правилам?

– Тут нет правил. Это игра в «Правду или действие». А теперь говори «правда».

– Правда, – сказал я для того, чтобы заткнуть ей рот, а не потому, что на щеке у нее все еще была видна дорожка от слез.

– Как ты на самом деле относишься к своему отцу? – В ответ на мое молчание она добавила: – Можешь не отвечать, если не хочешь.

Я поразмыслил над ответом.

– Не думаю, что для этого есть слово.

– Испытай меня.

– Я не могу, – выдавил я, – если таких слов нет.

– Хочешь знать, почему мне нравятся слова? – Я не хотел, но не стал говорить ей об этом.

Она все равно продолжила:

– Я люблю слова, потому что они мои. Полностью, абсолютно мои. Я могу делиться ими с другими. Я могу сохранить их себе. Я могу использовать их снова и снова. Вне зависимости от того, что я делаю, они всегда мои. Никто не может отнять их у меня. Знаешь, что в этом самое лучшее?

– Уверен, ты мне расскажешь.

– Существование слова доказывает, что кто-то в истории человечества чувствовал то же, что и я, и дал этому имя. Это значит, что мы не одиноки. Если есть слово для того, что мы чувствуем, мы никогда не одиноки.

– Скажи, что ты чувствуешь по отношению к моему папе.

– Лакуна, – она схватила мою руку и сжала, – пустое место. Отсутствующая часть.

Прямо в точку.

Я посмотрел на экран, где Киану Ривз, истекая кровью, бежал по Нью-Йорку.

Когда я не ответил, она спросила:

– Правда или действие?

– Ничего из этого. Ты использовала свою очередь.

– Ты не ответил на вопрос. – Она придвинулась ближе, желая знать обо мне столько, сколько не желал знать никто до этого. – Правда или действие?

– Просто, мать твою, задай вопрос. – Я провел пальцами по волосам. – Я знаю, ты хочешь.

– Почему ты не целуешься?

У всех есть частичка меня. Это то, что я не должен отдавать.

Я чувствовал вкус ее дыхания. Я отвернулся не потому, что не хотел, чтобы меня поцеловали, а потому, что хотел. Это уже само по себе было незнакомым ощущением. Большинство не могли сказать ничего, что мне бы понравилось, и то, что срывалось с их губ, разочаровывало меня сильнее всего.

Я испытывал отвращение к поцелуям.

Но к поцелуям с Эмери?

Нет.

Дерьмо собачье, учитывая, что я давно не целовался. Когда я начал участвовать в подпольных боях, я возвращался домой с порезами и синяками, которые пытался скрыть под одеждой, позволяя всем считать, что это последствия тренировок и столкновений на футбольном поле.

Проблемы с поцелуями начались потому, что прикосновения были слишком болезненны для моего избитого тела. Это позже трансформировалось во всеобщее презрение к людям, прикасающимся ко мне. Какого хрена мне позволять кому-то, кого я терпеть не мог, прикасаться ко мне?

– Я целовал тебя, разве нет? – выпалил я в ответ беспечным тоном.

– Да, целовал. – Ее тяжелый взгляд опустился к моим губам и задержался на них. Она вдруг улыбнулась и потянулась, вставая. – Мне пора. Автобус скоро уходит.

– И снова то же самое. Уже поздно и темно. Я довезу тебя до дома.