Я также научилась готовить множество блюд разных кухонь во всех семьях, где я жила, — от перуанской до ирландской. Мои вьетнамские блюда тоже безумно вкусные. Мой Бо-Лу-Лак просто тает во рту.

Прыгать из приемной семьи в приемную — это как путешествовать по миру во многих отношениях. Ты знакомишься с такими разными людьми и учишься на их опыте. Я не уверена, что променяла бы все это на стабильное детство и семью, хотя, конечно, обошлась бы без некоторых гадов.

Ашер кивает и откусывает еще кусочек. То, как чувственно он закрывает глаза и откусывает, посылает грязные мысли в мой разум.

Он сглатывает и поворачивается к Ксавьеру, который относит мою и свою тарелку в посудомоечную машину.

— Ты можешь идти на сегодня.

Ксавье кивает, прощается с нами и остальными членами команды охраны и уходит. Когда он уходит, в комнате остаемся только мы с Ашером. После утренних анкет мне стало спокойнее рядом с ним, но он все еще держит меня в напряжении. Так что я отвлекаюсь на домашнее задание по статистике, открываю учебник по завышенной цене и приступаю к работе.

Я уже откусила кусочек карандаша № 2, когда Ашер спрашивает:

— Что случилось?

Я глубоко выдыхаю, не желая признавать свою неудачу.

— Я не понимаю этого.

Он наклоняется, просматривает мою работу и пожимает плечами.

— Не кори себя за это. Фидуциарный вывод в любом случае устарел. Возможно, ты никогда не будешь им пользоваться.

— Может, и так, но это не меняет того факта, что меня все равно будут проверять на нем.

Ашер встает и кладет свою тарелку в посудомоечную машину вместе с остальной посудой, которую Ксавье принес из комнаты безопасности перед уходом. Я стараюсь не смотреть, как Ашер загружает в посудомоечную машину все кухонные принадлежности и посуду, которую я использовала для приготовления лазаньи. Он кладет в машину мыло и включает ее. Странно смотреть, как он занимается домашним хозяйством. Это как смотреть, как дикий лев играет в мяч.

После того как он возвращается на место рядом со мной, я в шоке, когда он начинает объяснять мне математику. Я слушаю, и через полчаса я уже гордый профессионал в области фидуциарных умозаключений. Я почти мечтаю о том, чтобы его использовали чаще.

— Ты должен был стать учителем, — говорю я, собирая свои работы в рюкзак. Я поднимаюсь за ним по лестнице.

Он задумывается, а потом качает головой.

— Из этого ничего бы не вышло. Я не люблю людей, а учителя имеют дело со многими из них.

— Как и ты, как деловой человек.

— Это другое дело. На работе я босс. У меня есть контроль. А у учителей — нет. Они отвечают перед родителями, администраторами, учениками и правительством. Это делает их работу бесконечно сложнее, чем мою. — Он колеблется. — По крайней мере, для таких, как я.

Я киваю в знак понимания. Из меня получится ужасный учитель. Преподавание требует навыков, которыми я не обладаю, например, терпения и сострадания. Я очень уважаю тех, кто умеет это делать, в основном потому, что сама пробовала себя в роли учителя в одном из детских домов, где я была волонтером в Африке. Я потерпела неудачу.

Я говорю Ашеру:

— Однажды я пыталась преподавать. Я была в детском доме в Джибути. Глава приюта решил, что будет неплохо, если я буду учить детей английскому, поскольку все остальные волонтеры говорили либо по-французски, либо по-арабски. — Я усмехаюсь. — Это была катастрофа. К концу часового занятия я довела до слез половину детей. В итоге меня перевели на кухню, где единственным моим общением с живыми существами была пожилая женщина, которая никогда со мной не разговаривала.

— Через некоторое время мне надоело ее молчание, и я потребовала, чтобы она со мной заговорила. — Я поморщилась. — Когда она что-то показала в ответ своими руками, я почувствовала себя самой большой сукой в мире. Я ненавидела ее за то, что она со мной не разговаривает, а она все это время молчала. Хуже того, я даже не могла понять, что она показывает. Это был сомалийский язык жестов.

Мы с Ашером сейчас в нашей комнате. Он раздевается, собираясь принять душ, но останавливается, чтобы бросить на меня сочувственный взгляд.

— Что ты в итоге сделала?

Я отвожу глаза, когда он снимает боксеры и направляется в ванную. Я не вижу его попку, только очень-очень упругий зад, но все равно тяжело дышу после этого.

Как ему может быть так комфортно в обнаженном виде?

Мне нравится мое тело, но у меня нет такой уверенности в себе, как у него. Хотелось бы, но сомневаюсь, что у большинства людей она есть. Если это когда-нибудь случится, то мир, вероятно, заполонят колонии нудистов.

Я прочищаю горло и повышаю голос, чтобы он мог услышать меня в ванной.

— Я сбежала.

Мне было стыдно за себя тогда, и мне стыдно за себя сейчас. Как я уже говорила, когда становится тяжело, я обычно убегаю.