Сдвинув ее вправо, я нажал код на панели сигнализации. Послышался щелчок, и дверь рядом с картиной открылась. Я прошел через нее, и она захлопнулась за мной. Это было все равно, что запереть себя в аду.

Я редко приходил сюда, разве что раз в месяц на встречу с Брайсом или когда дорогая мамочка была в городе и хотела меня видеть. Эта женщина могла прочитать ложь еще до того, как ты ее произнесешь. В детстве я годами тренировался перед зеркалом, следя за своими жестами, движениями мышц, не отводя глаз. Дыхание имело первостепенное значение, ровное и спокойное. Я солгал ей о девушке Лондон.

Сказал ей, что не видел ее, когда она сбежала. Конечно, это была ложь.

Ложь была везде. Искусство заключалось в том, как превратить ее в правду.

Мои парадные туфли заскрипели по цементному полу в подвале. Я надел костюм и галстук, как всегда, когда приезжал сюда. Было бы неуважительно выглядеть не лучшим образом.

Я остановился перед серой стальной дверью.

— Глен, — обратился я к охраннику.

— Не ожидал тебя увидеть.

Я ухмыльнулся.

— Лучше бы тебе ничего не ожидать. Так ты никогда не будешь разочарован, — я понизил голос и убрал ухмылку. — Открой дверь.

Глен открыл, и я вошел в ад. Темный коридор был таким, к которому я никогда не привыкну. Несомненно, они спроектировали это место так, что если кому-то из нас придется идти по этому коридору, мы будем помнить о том, что с нами случится, если мы совершим ошибку.

Камеры пыток. Их пять, и у каждой была своя цель. И мы были счастливчиками, если попадали сюда, а не во Францию.

Я приложил палец к сканеру. Он пискнул, затем загорелся зеленым, и дверь со щелчком открылась. Войдя, я направился прямо к компьютеру. Они знали, что я здесь, и у меня должно было быть хорошее оправдание почему.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы войти в электронную почту. Я потратил сорок минут, чтобы проследить все следы того, что было отправлено, пока не убедился, что сообщение Таннера было удалено из всех возможных источников. Ну, готов поспорить, что какой-нибудь хакер сможет его найти, но если у него нет подозрений, то он не станет искать.

Я выключил компьютер, встал и вышел.

Все оказалось проще, чем я думал. Объяснять смерть Таннера мне пришлось бы во Франции и встретиться с матерью лицом к лицу, но они не расстроились бы из-за его потери. Кроме того, если я скажу им, что убил его из-за его отношений с Джорджи, это только укрепит их доверие ко мне. После Лондон оно немного пошатнулось.

Я закрыл дверь и начал идти обратно.

Потом я услышал ее.

Звук был слабый, но я никогда не забуду ее голос.

Проклятье.

Я закрыл глаза и заставил себя идти дальше. С каждым шагом мое сердце стучало все громче. Мой разум расширился в приступе ярости и агонии.

Я не ожидал, что она будет здесь, но понимал, почему она здесь.

Потому что я был.

Испытание.

На преданность.

Они знали, что я прихожу сюда раз в месяц, чтобы встретиться с засранцем Брайсом. Что мне приходится идти по этому коридору. Что, в конце концов, я услышу ее крики. Замечу ее.

Господи. Их жестокость была бесконечной.

Я остановился у двери, моя рука сжалась в кулак, поднялась и была готова постучать, чтобы Глен выпустил меня.

Я могу это сделать. Могу уйти и не оглядываться. Могу забыть.

Я знал, как остановить кошмары.

Но не этот.

Моя голова опустилась вперед, когда я опустил руку и повернулся.

Что я делаю? Знаю ведь, что не смогу вытащить ее. Какой смысл видеть ее? Они бы хотели, чтобы я это сделал.

Как я уже говорил Деку, от Склепа негде было спрятаться. Моя сестра была тому доказательством.

Мои ноги продолжали идти по коридору туда, где я услышал ее голос. Я знал, что увижу. Знал, как они их ломали. Я был одним из них.

Они вытесняли из тебя всю надежду, пока ты не становился мертвым ничем.

Я не мог войти в камеру, так как доступ был по отпечаткам пальцев. Они бы поняли, что это я.

Я подошел ближе. Затем поднял голову и посмотрел в крошечное зарешеченное окошко.

Мне пришлось ухватиться за прутья, чтобы поддержать свой вес, так как мои колени ослабли, когда мой взгляд наткнулся на нее.

Я уже думал, что однажды был сломлен, но теперь… теперь это было окончательно.

Словно почувствовав, что кто-то смотрит на нее, Лондон подняла голову, занавес из волос рассеялся, открывая призрачные глаза и засохшую, запекшуюся кровь на лбу и во рту. Я не мог глотать. Мне было трудно дышать, а боль в груди была такой сильной, что я вздрогнул. В тот момент я обратился к мертвецу, которым я вырос, потому что эта боль была хуже всех пыток, которые они когда-либо применяли ко мне.

— Лондон, — вздохнул я.