— Это прекрасно, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — С тобой и со мной, Себастьян, было покончено в тот день, когда ты положил на нее глаз. Ты бросил все ради нее, даже меня. Так что все в порядке, — он отпихивает стул и поднимается на ноги, — Завтра вечером. Мы сделаем это тогда. Потом я уйду. И никому из вас больше никогда не придется меня видеть.
Двадцать пятая глава
Хелена
Я не могу есть уже несколько дней.
Я в ужасе. Я так боюсь боли.
Сегодня ночью.
Меньше чем через час.
Я весь день не вставала с постели. Когда Себастьян подошел ко мне, я отослала его.
Я лежу здесь и в сотый раз перечитываю дневник моей тети Хелены, пытаясь черпать из него силы, пытаясь набраться мужества, чтобы пройти через это.
Ножны, которые я носила в ту ночь, когда братья Скафони пришли в дом Уиллоу и Себастьян Скафони «сделал меня Девочкой-Уиллоу», висят на крючке на двери.
Мы вернулись в начало. Мы прошли полный круг.
Я никогда не думала, что окажусь здесь, когда он забрал меня. Я ненавидела его. И я хотела продолжать ненавидеть его. Ненавидеть их. И все же, даже сейчас, даже зная, что Грегори вынуждает меня к этому, я не ненавижу. Я не ненавижу ни одного из них.
Моя дверь открывается, и входит Себастьян. Его лицо нечитаемо, как будто сделано из камня. Его челюсть сжата. Он борется с этим.
— Уже пора? — спрашиваю я.
Он коротко кивает.
— Не делай этого, Хелена, — наконец говорит он, — Не заставляй меня делать это с тобой.
Я стягиваю с себя одеяло и вылезаю из кровати. Я голая, но это не имеет значения.
Проходя мимо него, я снимаю с вешалки ненавистные ножны и надеваю их через голову. Церемония. Я должен снова надеть эту гниющую вещь.
Я смотрю на пятно свиной крови на лицевой стороне. Она должна была спасти меня.
Может быть, в каком-то смысле, так оно и было.
Я смотрю на него, касаюсь его лица.
— Я люблю тебя.
Он берет меня за запястье, но не отдергивает руку.
— Я не знаю, как ты сможешь.
— Где это будет? — начинаю дрожать.
Он знает, о чем я спрашиваю. Он протягивает руку за моей шеей и немного в сторону, чтобы коснуться какого-то места: — Здесь.
Я киваю.
— Прими это, — говорит он, протягивая две таблетки.
— Что это?
— Они вырубят тебя. Ты не почувствуешь этого, не тогда, когда это происходит.
— Как?
— Седативное. То же самое, что они дали тебе после Люсинды. Ты должна принять их сейчас и выйти со мной. Если ты потеряешь сознание на посту, Грегори подумает, что ты потеряла сознание от страха.
Я киваю, принимаю таблетки. Проглатываю их сухими.
— А что будет, когда я проснусь?
— У меня уже есть обезболивающее. Сильное. Ты можешь принимать его, пока все не заживет. Пока не перестанешь чувствовать боль.
Я снова киваю. Что я могу сказать, чтобы он не чувствовал себя еще хуже, чем сейчас?
— Мне жаль, Хелена. Мне очень жаль.
Мне требуется все, что у меня есть, чтобы заставить его улыбнуться: — Давай покончим с этим, — я уже чувствую таблетки.
Себастьян прижимается ко мне, пока мы спускаемся по лестнице. От запаха огня снаружи у меня сводит живот, и я думаю, что меня бы вырвало, если бы я съела что-то большее, чем два крекера, которые мне удалось съесть ранее. Двери во внутренний дворик, как обычно, открыты, и я вздрагиваю от прохладного воздуха, когда мы выходим на улицу.
— Ты можешь передумать, — говорит Себастьян, пока мы идем к столбу, где горит второй костер. Там, в свете этого второго костра, Грегори стоит и ждет.
— Нет, я не могу, — мои колени подгибаются, и Себастьян ловит меня.
— Спокойно.
— Я в порядке, — я останавливаюсь перед тем, как мы окажемся в поле зрения Грегори, и поворачиваюсь к нему, — Спасибо.
— Тебе не за что меня благодарить. Ни за что, черт возьми.
Я кладу руки по обе стороны от его лица, и ему приходится держать меня, потому что мне требуется все, что у меня есть, чтобы не упасть, и я не думаю, что это таблетки. Это страх.
— Пожалуйста, не делай этого, — пытается он еще раз.
— Я рада, что это сделаешь ты, а не он.
— Это убьет меня.
Я качаю головой, целую его рот. Затем целую его снова.
— Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — говорю я.