- Лечи меня, Родионова… Ты ж не хочешь, чтоб я сдох? - для нее, наверно, звучит слишком пафосно, грязно и пошло, но для меня это единственный, кажется, возможный вариант, чтобы не поехать кукухой и реально не отбросить коньки.
- Очень дешевый развод, - тихонько бормочет, и я пользуюсь моментом, запуская в теплый влажный ротик язык.
- Даже не пытался, Родионова, - жадно порыкивая, будто зверь, поймавший свою добычу, прикусываю, переставшие напрягаться, губы и нетерпеливо спускаюсь поцелуями вниз.
Трясущимися от нетерпения руками сдергивапю с её влажного тела полотенце и крепко прижимаюсь к, покрывшейся крупными мурашками, ароматной теплой коже, еле сдерживая себя, чтоб не сделать в этом лютом порыве ей больно и не сжать до хруста костей.
- Моя, - сипло бормочу, обшаривая руками каждую её клеточку, до которой только могу дотянуться. Ладони покалывает от жгучих прикосновений, а по телу толчками разгоняет мощные вибрирующие пульсации.
- Романовский, тебе опять плохо, - сбивчиво бормочет от недостатка кислорода и, почти не сопротивляясь, откидывает голову назад, открывая доступ для моих грубоватых ласк. - Ты потом об этом пожалеешь...
- Нет, вот, как раз сейчас, мне очень хорошо, - подхватываю хрупкое тело за талию и усаживаю на себя, нетерпеливо присасываясь губами к острой набухшей груди.
Испуская протяжный стон, Юля изгибается в моих руках и сильнее вдавливается в каменный пах, который и так вот-вот скоро взорвется от перенапряжения.
- Хочу тебя сильно, - перекатываю на языке твердый аккуратный сосок, окончательно теряя последние капли рассудка. - Мне надо...Очень, - приподнимаю податливое тело одной рукой и сдергиваю с себя влажное раздражающее полотенце.
Родионова заметно напрягается, когда касается своей горячей промежностью вздыбленного члена, и окаменело замирает, в испуге схватившись пальчиками в волосы на моем затылке.
- Не бойся меня... Ты же тоже хочешь? - прихватываю аккуратно пальцами за подбородок, утопая в темной, подернутой дымкой, синеве бездонных глаз.
- Умгу, - невнятно пищит и гулко сглатывает, осторожно проезжаясь набухшими складочками вдоль покачивающегося члена, а у меня чуть искры из глаз не валят.
Перехватываю ствол у основания и направляю его по назначению, насаживая на себя напряженную Юлю до самого основания.
- Ай! - громко хнычет впиваясь в мои плечи ногтями до скрежета зубов.
- Твою мать, - блаженно выдыхаю, но чувствую подвох в её поведении и своих ощущениях.
Узенькая дырочка пульсирует и сжимается, крепко обнимая мой стояк, а Родионова, кажется, боится пошевелиться.
Поднимаю одурманенный взгляд на ее лицо и сам впадаю в ступор, глядя на то, как по румяной щеке катится одинокая крупная слеза.
- П*здец, - пораженно выдыхаю, ещё не соображая, радоваться мне, ее успокаивать, или что вообще делать. - Ты почему сразу не сказала?
- А по мне разве не видно, что за мной мужики табунами не ходят? - горько усмехается и подается бедрами вверх, норовя соскользнуть, но я упрямо хватаю ее за талию и осторожно опускаю обратно.
- Ну, и хорошо, что не ходят, мне одному с табуном не справиться, - мягко усмехаюсь в её скулу, языком собирая соленую дорожку. - Хотя-я-я, - немного расслабляюсь, когда слышу её сдавленный смешок, и отстраняюсь назад, опускаясь на лопатки. - Давай сама, я помогу, - мягко втискиваю пальцы в аппетитные бедра, стараясь не причинить лишний раз боли, но мне это дается с большим трудом.
Юля смущенно прячет взгляд на моей груди и в неё же упирается ладошками, перераспределяя вес своего тела. С шумным свястящим вздохом приподнимается на члене и осторожно опускается вниз, а у меня, кажется, не то, что яйца звенят от напряжения, а канаты нервов лопаются прямо на глазах. Откровенно паршиво соображаю. Она везде, но мне её катастрофически мало. Хочется впечатать её запах, который стал только ярче и острей, себе в мозг, пустить его по венам, набить его в сигареты и курить, пока не завернет легкие.
Прикрываю веки, крепко удерживая в ладонях её вес, чтоб особо не напрягалась, и отдаюсь целиком своим ощущениям и инстинктам. Я уже очень давно не девственник, в отличие от некоторых, и мне стыдно себе признаться, но даже в первый свой раз я не испытывал и одной десятой тех чувств, от которых меня разпирает сейчас. Я готов её одновременно сожрать, растерзать и спрятать ото всех, чтоб была только моя. Какая-то нездоровая муть, но об этом я, наверно, подумаю потом, потому что движения Родионовой становятся смелее, и сверху уже слышится робкий несмелый стон.
Стараюсь дышать ровно и через раз, чтобы не спугнуть, но из горла вырываются всё те же хриплые рыки, будто у меня тяжелая форма пневмонии. Проезжаюсь ладонями по талии, когда понимаю, что она уже не нуждается в моей поддержке, и опускаю их на гладкий подрагивающий животик.