И я помню, что подумал, как это здорово — быть нужным. Когда тебя хотят видеть в качестве друга и обращаются за помощью, даже если эта помощь была чем-то психопатическим. В истинной манере Рука, он сначала шутил, он хотел посмотреть, насколько сильно я могу ударить.

Но когда я не выкладывался по полной, тогда я видел его сторону, которую редко кто видел. Включая меня и остальных парней. Ту его часть, которая все еще остается сломленным ребенком.

«Мне нужна боль, Алистер. Она нужна мне, чтобы я не забыл, что я сделал».

Это все, что он мне сказал.

После этого мы больше никогда не говорили об этом. Я просто появлялся, когда он звонил, и шел выколачивать из него дерьмо, словно был моим личным передвижным мешком для трупов.

— Когда твои родители вернутся домой? — спрашивает он, убирая волосы с лица.

Я пожимаю плечами.

— Да хрен его знает, может, на следующей неделе. У них скоро заседание совета школы, и они не упустят возможности похвастаться своими достижениями. А с приближением праздников моя мать должна начать планировать свои пышные вечеринки.

Праздники всегда были самыми худшими.

Рождество, День благодарения, Хэллоуин.

Любой повод устроить собрание, где люди могли бы ими восхищаться. Они использовали любой предлог, чтобы быть в центре внимания.

Дом всегда был полон людей, которые роились вокруг, как шершни, замаскированные под бабочек. Всегда слишком громкие, слишком яркие, слишком фальшивые. Поэтому обычно на каникулы я оставался с Тэтчером, его бабушкой и дедушкой.

Потому что не имело значения, появлюсь я на Рождественское утро или нет, им было все равно, и они не потрудились бы спросить, где я. К тому же, бабушка Тэтча по утрам печет убойные блинчики.

— Сайлас не стал бы тебя винить, знаешь ли.

Я хмурюсь.

— Что?

— Он не стал бы винить тебя, если бы ты решил уехать до того, как мы узнаем, что случилось с Роуз. Он знает, через что ты здесь проходишь. Никто из нас не стал бы тебя винить.

Это никогда не было сказано вслух до этого момента, но я уже знал это. Мы все это знали.

— А ты бы винил себя? Если бы ты оставил его одного в его горе, до того, как он получит ответы, ты бы винил себя? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Я бы чертовски ненавидел себя, если бы бросил его.

— Тогда почему ты думаешь, что я чувствую что-то другое?

Рук кивает, принимая мой ответ. Не то чтобы он сомневался в этом, но я думаю, Рук чувствовал, что ему нужно сказать это, чтобы убедиться, что я здесь не потому, что должен быть здесь.

Может, этот город и был проклят ложью и отбросами родителей, но в нем я нашел людей, ради которых готов снести врата ада.

Семья — это не то, где ты родился. Это то, за кого ты проливаешь кровь.

Тэтчер. Сайлас. Рук.

Это единственные люди, которые имели для меня значение.

Мы поднялись на верхний уровень дома, оба разделились, чтобы принять душ, у нас было достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, прежде чем моя входная дверь открылась, и по щелчку оксфордских туфель я понял, что это Тэтчер.

— Какого хрена ты надел? — комментирует Рук из моей кухни, где он поглощает сэндвич, обмотав полотенце вокруг талии.

Я натягиваю футболку через голову и смотрю на Тэтчера. Он одет в коричневато-кремовый свитер, который выглядит так, будто его сбрили прямо с тела ягненка.

— Итальянская роскошь, дорогой. Стоит больше, чем твое левое яичко.

Я издаю смешок, видя, как Сайлас входит следом за ним с папками под мышкой. Ранее мы все планировали встретиться здесь. Сайласа не было в школе, как и Рука, потому что они вдвоем не спали всю ночь, пока Сайлас взламывал камеры наблюдения.

Он рано написал сообщение, что нашел кое-что, что может нас заинтересовать.

Рук оставался с ним почти все время. Отчасти, чтобы присматривать за ним, а отчасти, чтобы убедиться, что он принимает лекарства. Последнее, что нам было нужно, это чтобы он жаждал мести и не принимал лекарства от шизофрении.

Я следую за ними на кухню, хлопаю Сайласа по спине в знак приветствия, прежде чем он выкладывает папку на мраморный остров.

— Томас и Брайар не замешаны. — Это первое, что вылетает из его рта еще до того, как он открывает то, что находится внутри.

При звуке ее имени у меня сжимаются пальцы на ногах, и меня охватывает желание оскалить зубы. Мне не нравится, как другие люди произносят ее имя. Что-то в этом заставляет мои шестеренки двигаться в неправильном направлении.

— Прости, что? — говорю я, в моем тоне очевиден шок.

Открыв белую папку, он достает листы, а также черно-серые фотографии.

— Я наконец-то добрался до камер наблюдения и нашел вот это.

Он раскладывает их, чтобы мы все посмотрели.

Я хватаю одну из фотографий и вижу учителя, выходящего из лаборатории, не Томаса. Что в данный момент может означать что угодно.