Я обвиваю левой рукой ее талию, насаживая на член, заставляя ее принимать каждый дюйм, растягивая ее маленькую киску вокруг моей длины.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Брайар, — требую я.

— Трахни меня, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — говорит она с нуждой и нежностью.

Это всё, что мне нужно, чтобы поднять свои бедра навстречу ее бедрам. Я прижимаю ее к себе, так что мой член — единственное, что движется внутрь и наружу из ее скользкого влагалища. Я скольжу по ее киске, словно она была создана для меня.

Мои бедра шлепаются о ее задницу, звук эхом разносится по оранжерее, и мой оргазм нарастает с огромной скоростью. Мне просто нужно, чтобы Брайар кончила первой, мне нужно почувствовать, как, прежде чем я взорвусь, она сожмется вокруг меня, выкрикивая мое имя.

Свободной рукой я обхватываю ее горло, сжав шею у основания, лишая ее способности дышать. Я усиливаю давление, крепко держа Брайар, глядя, как закатываются ее глаза, когда она пытается бороться с желанием глотнуть кислород.

Я запускаю в ее мозгу инстинкт борьбы или бегства. Даю ей тот безопасный вид кайфа, от которого она может получить передозировку. Тот, от которого у нее поджимаются пальцы на ногах, а кровь словно горит.

Брайар выглядит как гребаная богиня.

Принимает мой член, как очень хорошая девочка, выгнувшись мне навстречу, откинув назад голову, приоткрыв губы и плотно закрыв глаза, в которых вспыхивают звезды.

То, как смотрится у меня на коленях ее фигура в форме песочных часов, как в ней снова и снова исчезает мой член. Она умрет, если я не кончу.

— О Боже… — сдавленным, тихим голосом произносит она и, почти полностью обмякнув в моих объятиях, кончает на мой член, пропитав мои колени своей влагой. Ее стенки смыкаются вокруг меня, делая почти невозможным даже новый толчок в нее.

Я отпускаю ее горло, слыша, как Брайар с трудом стонет и задыхается от нехватки воздуха.

Меня охватывает оргазм, переполняет мои чувства, и я вхожу в нее так глубоко, как только могу. Мой член сокращается и пульсирует, мышцы пресса напрягаются, а удовольствие на несколько мгновений заглушает все вокруг.

Руки Брайар слабеют, она опускается на меня и, положив голову мне на плечо, переводит дыхание.

Пока мы собираемся с мыслями, никто из нас не двигается. Мне кажется, я даже не моргаю, — так боюсь спугнуть этот момент.

Меня захлестывает волна эмоций, не похожая на кайф после оргазма. Создается ощущение, что мой разум на время прекратил войну с самим собой. Ничто не кажется больше тяжелым, все просто… есть.

Я чувствую, как Брайар поворачивает голову, приближаясь к моему уху,

— Счастливого Дня рождения, Алистер, — шепчет она, и в воздухе звенит ее смех.

Впервые.

Оно действительно было счастливым.

Брайар

— Сахарная вата — это самое близкое к божественной пище, что есть у людей, ты знала об этом? — я запихиваю в рот еще одну пригоршню липкого розового пуха, постанывая от того, как он растворяется у меня на языке.

— Я бы с тобой поспорила, но это так вкусно, что думаю, не смогу, — отвечает, Лира похрустывая голубым облачком сладости.

— Девочки! Вы вообще работаете или просто слоняетесь без дела? — говорит мой дядя, подойдя с коробкой старых зеленых винных бутылок и поставив их перед нами на скамейку.

Посмотрев друг на друга, мы с Лирой громко смеемся. Нам требуется минута, чтобы успокоиться:

— Извини, Томас. Мы собирались пообедать, это незаконно — заставлять людей работать без тридцатиминутного перерыва, — шучу я.

Он театрально закатывает глаза, ухмыляясь нам обоим:

— Вы не пробыли здесь и тридцати минут!

Все еще смеясь, мы откладываем сладкую вату и начинаем собирать стенд. Когда начало садиться солнце, небо осветили огни, а воздух наполнился запахом жирной еды и сладких угощений, я услышала, как начала затихать музыка.

В этом году карнавал в Пондероза Спрингс проводил Холлоу Хайтс, чтобы в нем могли поучаствовать студенты. В основном старшеклассники, которые делали стенды или проводили игры, такие как «Бутылка».

Мы помогали моему дяде организовать «Кольцебросс», а затем отправились на карнавал, чтобы покататься на аттракционах и потом вернуться в общежитие.

Я расставляла на столе бутылки, но тут услышала, как меня позвал Томас, и повернулась:

— Что случилось? — мягко улыбнувшись спрашиваю я.

Он почесывает затылок и, стоя рядом со мной, возится с расставленными мною бутылками.

— Я знаю, что, когда ты росла, меня не было рядом, и я не твой родитель, — начинает он, выглядя еще более нервным. — Но здесь я вроде как твой опекун, ну или, по крайней мере, чувствую себя таковым, понимаешь?

Я вздергиваю бровь:

— Ты пытаешься поговорить со мной о птичках и пчелках? Потому что мама мне уже все это объяснила.