— Господи, ты что, отксерил себя? Самоуверенная и язвительная. Она твой ребенок, без сомнений, - комментирует Бишоп, качая головой с коротким смешком.

Ну, когда у тебя только один родитель, придурок, ты, как правило, перенимаешь только их черты. Мне хочется съязвить, но я оставляю этот комментарий при себе.

Я видела, как мужчины обращаются с женщинами в спорте. Как будто они были недостаточно хороши, чтобы делить лед или даже играть в игру. Если мужчина был самоуверенным, это делало его лучше, но, если девушка была хоть немного уверена в себе? Она была заносчивой сукой. Я ненавидела это.

Я собиралась стать девушкой, которая это изменит. Я собиралась стать хоккеисткой, которая заставит мужчин увидеть, какими хорошими могут быть женщины.

— Что? Девушки не могут быть дерзкими? - Спрашиваю я обвиняющим тоном. Я опираюсь на свою клюшку, стараясь сохранять хладнокровие, но в итоге слегка соскальзываю. Я ловлю равновесие, лишь слегка выставляя себя дурочкой. Гладко, Валор, очень гладко.

Бишоп проводит рукой по волосам, ловя мое изящное скольжение. 

— Это не имеет никакого отношения к тому, что ты девушка. Ты просто немного молода, чтобы быть такой чрезмерно самоуверенной. Сколько тебе лет, восемь? Я имею в виду, ты вообще можешь пользоваться этой штукой? - Он указывает на мою клюшку.

Могу ли я воспользоваться этой штукой? Он ведь шутит, верно? Он, должно быть, чертовски шутит. Но на его лице нет и намека на юмор, только дразнящий блеск в глазах.

Я прищурила на него глаза, свирепо глядя. Насмешливо оглядываю его с ног до головы.

— Мне десять, спасибо. Как насчет того, чтобы поиграть со мной и выяснить это?

Он приподнимает бровь, позволяя глубокому смеху вырваться из его живота. В уголках его глаз появляются морщинки, и он откидывает голову назад. Я собираюсь стать по-настоящему смешной, когда выебу тебя к чертовой матери.

— Ты уже сделал это, идиот. - Мой отец выдыхает и качает головой: — Удачи. Я оставлю вас двоих разбираться с этим, - комментирует он, поворачиваясь и катясь к бортам, прислоняясь к ним со скрещенными руками, оставляя меня и Бишопа на льду лицом к лицу.

Да, он выше меня, и да, он может победить меня, но это не значит, что я должна отступить или сдаться. Это не та, кто я есть. Будь сильной или иди домой.

— Я буду играть с тобой за это прозвище, - заявляет он, надевая шлем на свои золотистые локоны, прозрачная защита шлема заканчивается прямо посередине его носа, точно так же, как у меня, когда я надеваю его на голову.

— Из-за прозвища? Я просто играю ради права похвастаться.

Он качает головой. 

— Такая умная. Если я выиграю, я буду продолжать называть тебя Вэлли. Ты выигрываешь, я останавливаюсь, - легко заявляет он, начиная катиться назад к середине льда.

Я наклоняю голову набок, вытягиваю шею и следую за ним.

— Игра начинается.

Бишоп, он верил в реинкарнацию. В родственные души. Что души перерабатывались в новые тела снова и снова. Эта любовь должна была быть такой же.

Так что, по сути, мы были обречены повторить это разбитое сердце. Мы оказались в ловушке этого болезненного круга. Единственная передышка - это моменты, которые мы проводим порознь, и даже это кажется жестоким.

К черту реинкарнацию. Такая боль? Разбитое сердце? Этого было слишком много, чтобы справиться с этим всего за одну жизнь. Я не хочу знать, каково это, в следующей. Теперь я это вижу.

Я, наверное, была бы бабочкой. Я бы приземлилась в его ладони после полета над земным шаром. Он отмахнулся бы от меня, и один только отказ убил бы меня. Реинкарнация создает замечательные истории, но ранние смерти и несчастные сердца.

Или, может быть, только может быть, мы были линиями асимптоты. Линия, которая постоянно приближается к заданной кривой, но не пересекается с ней на каком-либо конечном расстоянии.

Мы могли бы становиться все ближе и ближе, но никогда не были бы вместе. Это может показаться печальным, но это гораздо гуманнее, чем быть марионеткой в этой гигантской любовной постановке.

Я всегда буду его Вэлли, а он всегда будет моим Би.

Если бы мы были линиями, я бы никогда не хотела, чтобы мы были в одном самолете. Если бы мы были двумя языками пламени, я надеюсь, что скоро сгорю. А если красная нить соединяет мою душу с его душой?

Мы возьмем в руки ножницы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Арена была переполнена, красно-черные цвета «Чикагские Фурии» столкнулись с желто-синими цветами соперника, представлявшими «Торонто Блэйзерс». Мужчины, женщины и дети всех форм и размеров сидели на краешках своих кресел.

В воздухе чувствовалось напряжение и, хотя слышались крики, возгласы и приветствия, все, что я могла различить, - это звук лезвий по льду. На этой земле нет шума, который мог бы сравниться с покоем, который поселяется в моем теле, когда я это слышу.