— Мне жаль, — продолжил Герман. — Я понимаю, что оправданий моему поступку нет и мне следовало думать головой, прежде чем набрасываться на тебя с обвинениями. Я не хочу тебя терять, не хочу, чтобы мы с тобой расстались. Должен ведь быть какой-то выход… Не знаю, может, мне следует походить к психоаналитику. Или мне просто трудно принять, осознать то, что я теперь не только глава своей фирмы, но и семьи, — с каждым новым словом Герман начинал говорить всё быстрее. — Я ведь знал и вроде бы был готов к женитьбе, сам настаивал на ребенке, а получается я совсем к этому не подготовлен. Совершаю ошибку за ошибкой и в упор не понимаю, почему делаю это. Ведь вроде бы ты беременна, тебе сейчас сложно и эмоционально, и физически… А я, как мужчина, должен тебя поддерживать, оберегать. Но получается так, что ты намного сильней и выносливей меня. Со всем справляешься, а мне… Мне по-прежнему трудно. Как так? Что со мной? — Герман посмотрел на меня, и я замерла на месте. Его взгляд был полон растерянности и чистого, практически детского непонимания.

— Герман, — слова не хотели складываться хотя бы в отчасти осмысленные предложения. Да у меня даже воздух нормально не мог попадать в лёгкие, потому что я почти не дышала, вслушиваясь в звенящую тишину.

— Арин, мне плохо, — задушено признался Герман. — Я просто морально разваливаюсь.

Я отвернулась от него и спрятала лицо в руках. Мне не хотелось плакать, просто так тяжко на душе вдруг стало и укрыться от этой тяжести разве что получается в собственных ладонях. Я помолчала некоторое время, чтобы ответить ну хоть что-нибудь вразумительное. Один вдох, и я разворачиваюсь к Герману лицом. Воздух со свистом вылетает из горла, когда я вижу мужа, стоящего на коленях передо мной. Голова опущена, руки сжаты в кулаки. Эта картина просто обескуражила меня. Такое слишком сильно отпечатается в сознании и вряд ли когда-нибудь вытравится ровно как всё то многое, что случилось с нами прежде.

— Прости меня, — прошептал Герман, не поднимая головы. Этот крепкий, высокий, по своей природе вспыльчивый и стремящейся всё контролировать мужчина, сейчас стояла передо мной, той кто едва макушкой ему достаёт до подбородка, на коленях.

Я несмело подошла ближе и обняла Германа. Он лбом уткнулся мне в бок и осторожно положил руку на живот, но через секунду отнял ее и заглянул прямо в мои глаза.

— Она, — зашевелил губами Герман, — дочь только что толкнулась. Я прям почувствовал, — он произнес эти слова таким тоном, будто бы ощутил на себе силу какой-то невероятной магии.

— Мы скучали по тебе, — прошептала я и погладила Германа по влажным волосам.

— Если ты, — Настя ткнула Германа в грудь указательным пальцем, — продолжишь изводить Арину, то я перестану с тобой общаться, понятно? Почему ты себя ведешь как неуправляемый подросток? Ты хочешь, чтобы она ушла от тебя? Хочешь остаться один и никому ненужный? Хочешь, чтобы что-то случилось с твоим ребёнком?

Я пыталась успокоить Настю, но она решительно не собиралась отступаться от идеи отчитать своего брата. Если честно, мне даже жаль стало Германа. Стоит, такой высокий, но при этом дико уязвимый, голова опущена, пока сестра ругает его, поучает. Не уверена, что после утреннего и крайне тяжелого разговора, сейчас самое время, чтобы выслушивать нравоучения, но с другой стороны, Герману иногда полезно послушать о своей неправоте.

— Прекрати думать о прошлом и давай уже становись, в конце концов, мужиком, — Настя не кричала, не устраивала истерики, просто говорила строго и поучительно. Если честно, сейчас она была очень похожа на Германа, такой же напряженный взгляд и мимика очень знакомая.

Хорошо, что мне хватило благоразумия не рассказать Насте о том, что некоторое время здесь жила Лариса. Это был уж очень такой личный и болезненный момент, которым делиться вот совсем ни с кем не хочется. Да и вообще нужно поскорей вытравить его из памяти.

Герман молча выслушала всё, что ему говорила сестра. Он ни разу не перебил ее, не возразил, не огрызнулся. Хотя вполне мог это сделать, мол, я старший и успешней, но нет. Еще во время новогодних праздников я отчётливо поняла, что они очень близки и, пожалуй, я впервые видела именно такие нежные и трепетные взаимоотношения между братом и сестрой. Эти отношения замечательны даже тогда, когда всё далеко нехорошо и нужно разбирать очень много проблем. Наверное, настоящая любовь, неважно родственная она или нет, заключается именно в том, чтобы не слепо обожать и выгораживать, а указывать на то, где человек действительно оступился, совершил ошибку.

После такого трудного и слишком уж долгого дня, наконец-то наступил тихий долгожданный вечер. Голова немного гудела и нервы всё еще находились в каком-то душном возбуждении. Создавалось такое впечатление, что я взобралась на новую вершину и теперь могу немного отдохнуть. А сколько еще таких «вершин» будет? Какова настоящая высота горы, на которую я усердно пытаюсь взобраться? Черт его знает.

На следующий день рано утром, Настя была вынуждена уже уехать. Если честно, прощаться с ней совсем не хотелось, но она пообещала, что приедет, когда родится дочка. Герман отвез сестру в аэропорт, а когда вернулся между нами снова повисла некоторая неловкость. Вот вроде бы самый трудный разговор уже преодолели, а всё равно ощущается это странная, повисшая в воздухе, осторожность.