Смех постепенно утихает. Я замечаю подъехавшую машину такси. Мне становится грустно от того, что мы вот-вот должны попрощаться.

Водитель помогает уложить дорожную сумку в багажник. Зима докуривает сигарету и тушит бычок в пепельнице, стоящей на маленьком кофейном столике во дворе.

— Спокойной тебе дороги, — желаю от чистого сердца.

Зима закатывает глаза и обнимает меня здоровой рукой.

— Стасян тоже живучая собака, — шепчет. — Оклемается. На вашей свадьбе еще погудим. На настоящей шумной свадьбе. Сначала я, конечно, мальчишник ему организую такой, что все его запомнят.

— С выпивкой и девочками? — ёрничаю.

— Конечно! А что это тогда за унылый мальчишник будет? Мужики ведь засмеют, — подтрунивает.

Я знаю, что всё это несерьезно и просто для разрядки обстановки.

— Будете с Полиной свидетелями на нашей свадьбе.

— Ага и крестными.

Прикрываю глаза и обнимаю Зиму в ответ. Я так ярко вижу это будущее, что у меня даже сердце замирает. Мне оно нужно. Нам оно нужно. Всем. Чтобы мы дружили семьями. Чтобы наши дети тоже стали дружны. Все эти посиделки по выходным и по праздникам. Чтобы разделить вместе и радости, и горести. Подставить плечо в нужный момент.

Я хочу всего этого. Со Стасом. Только с ним.

— Давай, выше нос, — Зима щёлкает меня по кончику носа, отпускает и быстро садится в такси.

Нащупываю в кармане брюк крестик и крепко-крепко сжимаю его в руке, надеясь, что во время нашей следующей встречи и у Зимы с Полей всё наладится, и у нас со Стасом.

Последующие дни наполнены тягучим тяжёлым ожиданием. Его скрашивает разве что солнце, которое впервые за долго время наконец-то выглядывает из-за черных туч.

— Это хороший знак, — воодушевлённо отмечает Елена, пока мы вдвоем управляемся на кухне.

Она впустила меня на свою святая святых, чтобы я не грустила. Я, конечно, всячески пытаюсь делать вид, что не грущу, но Елену не так-то и просто обмануть. Поэтому я коротаю время либо с ней на кухне, либо изучая каталанский с Натаниэлем. Теперь я понимаю, каким это образом Стасу удалось научиться так бегло на нем изъясняться. Натаниэль — прирожденный учитель.

— Вы так считаете?

— Солнце — это всегда к добру, девочка. Свет, тепло. Всё оживает и наливается силой.

Киваю и подставляю лицо солнечным лучам, которые пробиваются сквозь большое окно кухни.

На следующий день Натаниэль снова везет меня в больницу к Стасу. Я, как и в нашу прошлую…хм… встречу немного волнуюсь. На коленях у меня лежит маленькая сетчатая сумочка с двумя просто огромными красными яблоками. У них такой аромат, что захлебнуться можно.

Принести их человеку, который находится без сознания, так же глупо, как и попытаться поговорить с ним. Но мне всё равно. Я верю, что Стас очнется. Верю и жду его.

Когда я оказываюсь в его плате, прижимаю к груди несчастные яблоки и отмечаю, что Стас стал еще более худым. Или мне это только кажется? Он бледный и похож на сломанную куклу, оставленную мастером пылиться на дальней полке.

Я не буду плакать. Я не буду плакать.

Втягиваю носом воздух, медленно выдыхаю и делаю бодрый шаг вперед.

— Привет! — говорю с деланным воодушевлением. — А у нас солнце сегодня выглянуло, представляешь? Я уже и забыла, когда оно в последний раз было.

Беру стул, придвигаю его поближе к кровати и сажусь. Как всегда, рассказываю обо всех событиях, что произошли с момента нашей последней встречи. Делюсь своими переживаниями по поводу ситуации с Зимой. Не отпускает она меня и всё тут.

Стас лежит неподвижно. Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня всё переворачивается и больно-больно сжимается.

— Бармалей ведь уже всё разрулил. Опасности больше нет. Я об этом от Натаниэля узнала. А ты до сих пор лежишь и не хочешь к нам возвращаться, — глаза обжигают злые слёзы беспомощности и обиды.

Меня так резко швыряет в бездну этих чувств, что даже дыхание сбивается.

Я злюсь. Ужасно. От усталости, от невозможности что-то кардинально изменить.

— Почему ты не просыпаешься, скажи мне? У тебя, блин, вся жизнь еще впереди, Дымов. Вся грёбанная жизнь. Зачем ты меня спас? Ну зачем, если теперь я одна? Зачем мне такая жизнь?

Слёзы текут по щекам, я их всё вытираю-вытираю, а они не прекращаются.

— Ты не имеешь права так со мной поступать. Просто не имеешь. Сначала влюбил в себя, а теперь снова решил бросить? Не получится, — мотаю головой. — Ты обязан проснуться. Просто обязан, слышишь меня?

Он, конечно же, никак не реагирует на мою тираду. Как тогда, когда мы только встретились в камере. Стас меня игнорировал и ел свои чёртовы яблоки. Теперь с яблоками я, а игнорит снова он.

Закрываю лицо руками и беззвучно реву. В ушах шумит кровь. Губы жжет, потому что я их себе все искусала.

Соберись, Яра. Тебе нельзя расклеиваться. Слезами ему не поможешь.

Снова вытираю пальцами влажные щёки. Часто моргаю.