Она так увлечена задачей очищения себя от собственной крови, что мне приходится схватить ее за запястья и вернуть к реальности. — Если ты не надеешься содрать с себя кожу, думаю, этого достаточно.

Медленно кивнув, она отнимает свои затекшие руки от моих, чтобы вытереть их о скомканную рубашку, которую я достаю из одолженного имперского рюкзака. Пачки грязных бинтов падают на пол, когда я вытряхиваю их из сумки, хмурясь и пытаясь распутать один из них.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она хриплым голосом.

Я не поднимаю на нее глаз. — Ну, я же не могу допустить, чтобы ты истекала кровью на мне, правда? Это эгоистично. Я не хочу нести тебя всю дорогу домой.

На это она полусерьезно хмыкает. — Значит, у него на меня большие планы? Планы, ради которых я должна быть жива?

Я долго молчу, не торопясь очищая рану промокшим бинтом. Единственные звуки, разделяющие нас, — это тихие шипения боли и непрерывное капанье воды.

Когда я наконец решаюсь ответить, это ответ на вопрос, который она не задавала. — Я не знал.

Ее взгляд с трудом встречается с моим. — Чего не знал?

— Твоего отца. Я не знал. Ни тогда, ни, конечно, до сих пор.

Она замирает под моим прикосновением. Я не спеша подготавливаю ее бедро к перевязке, сглатывая, когда осторожно подтягиваю тонкую штанину выше. Я тихо благодарю Чуму, когда она наконец заговаривает, давая мне возможность сосредоточиться на чем-то, кроме моей текущей задачи.

Ее голос удивительно мягок, и я не знаю, насторожиться мне или успокоиться. — Ты не знал, кого убил той ночью?

Я сдерживаю горький смех. — Я даже не знал, что буду убивать кого-то в ту ночь. Не знал, что мое предназначение наступит так скоро.

— Не говори загадками, — бормочет она. — Только не тогда, когда дело касается этого.

Я вздыхаю и медленно начинаю обматывать бинт вокруг ее бедра. — Мне было четырнадцать. Как раз в разгар моего… обучения у короля. Я рос, точно зная, каким будет мое будущее, но это не означало, что когда-либо должно было наступить время, когда я был бы готов встретиться с ним лицом к лицу. — Она вздрагивает, когда я затягиваю повязку. — Когда я проснулся в тот день, я не знал, что хладнокровно убью беззащитного человека. Не знал, что мой отец пригрозит сделать то же самое со мной, если я не пройду через это.

— Он не… — Она сглатывает, делая глубокий вдох. Сомневаюсь, что агония на ее лице имеет какое-то отношение к ране, которую я уже закончил заматывать. — Он не сказал тебе, почему ты его убиваешь?

Я слегка качаю головой. — В течение первых трех лет моих миссий мне не давали никакой информации о том, кого я убиваю. Он называл это слепым повиновением. Говорил мне, что Энфорсеру больше ничего не нужно знать. Что приказы короля не подлежат сомнению.

Ее глаза мечутся между моими, горят, как синее пламя. — Ты мог убивать невинных людей. Ты убивал невинных людей. — Тяжело дыша, она отворачивается от меня, усмехаясь и уставившись в стену. — И ради чего? Чтобы проверить твою преданность, твою готовность слепо следовать приказам?

Мой взгляд не отрывается от нее. — Думаю, ты знаешь, что именно поэтому.

Она качает головой, как я и предполагал. — Удивительно, что никто не благодарит меня за то, что я сделала.

Я смотрю на нее, и в груди что-то сжимается, возможно, это просто сердце. Мысль о том, чтобы поблагодарить ее за то, что она вонзила меч в грудь моего отца, может быть, самой жестокой вещью, о которой я когда-либо думал. И все же каждый шрам на моем теле поет воспоминаниями о холодных руках и горячем гневе. Каждая из моих многочисленных масок — напоминание о человеке, который их вылепил.

Возможно, мне следует поблагодарить ее.

Я не помню, чтобы любил его, когда он был жив. А сейчас? Разве смерть раскрывает глубоко укоренившуюся преданность? Кажется, я не могу отличить горе от любви, а вину — от ее отсутствия.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не поморщиться, пока разворачивает штанину. — Полагаю, я должна поблагодарить тебя.

Я изучаю ее, между нами повисает молчание. Когда она больше ничего не говорит, я приподнимаю брови, глядя на нее. — Я жду.

— Не стоит так радоваться. Я сказала, что должна поблагодарить тебя.

Я хмыкаю, давая понять, что, возможно, счел это забавным, в то время как она приподнимает губы, словно изображая улыбку. Когда она с трудом поднимается на ноги, я следую за ней, не сводя взгляда с того места, где она стоит передо мной.

— Повернись, — приказывает она.

— Прости?

— Повернись. Я хочу переодеться. — Она взмахивает руками, показывая, чтобы я повиновался.

— Не знаю, — вздыхаю я, прислонившись к стене, — откуда мне знать, что ты не выпрыгнешь в окно, когда я повернусь спиной?

Она с хмурым видом хватает одолженную влажную рубашку. — Единственное, что я думаю сделать, когда ты повернешься спиной, это воткнуть в нее кинжал.