Это опасно, как часто я думаю о ней. Как сильно все напоминает мне о ней. Как часто я задаюсь вопросом, не было ли все для нее игрой, уловкой, чтобы помочь Сопротивлению. Чтобы помочь Обыкновенным свергнуть королевство. Чтобы убить короля. Чтобы убить моего отца.

Действительно ли меня волнует, что она убила его?

Я отгоняю эту мысль, сдвигаясь в седле и разминая напряженные плечи.

Скоро я все узнаю. Скоро я найду ее.

И когда это произойдет, я получу ответы на свои вопросы.

Пэйдин

Клянусь, скорпион, пробирающийся в опасной близости от моих поношенных ботинок, моргает в ответ на мой вопрос.

Вот и все. Я действительно сошла с ума.

Подумав об этом, я вздыхаю и повторяю свой вопрос. — Я спросила, если бы ты мог съесть что угодно — и я имею в виду что угодно, — что бы это было?

Сказать, что мой голос хриплый, было бы преуменьшением. Мое горло такое же шершавое, как песок, хрустящий под ногами, и такое сухое, что я едва могу соображать. Я качаю головой, небрежно обходя существо и практически спотыкаясь. — Ладно. Если ты не хочешь отвечать, это сделаю я. — Я спотыкаюсь на песке, неловко подбирая слова. — Я… я могла бы съесть апельсин. Да. Огромный, сочный апельсин. Или… или несколько ирисок.

Я оглядываюсь на скорпиона и вижу, что он бежит следом. Это зрелище должно вызывать у меня гораздо большую тревогу, но в данный момент я не могу найти в себе сил, чтобы беспокоиться. — Знаешь, мой отец любил ириски. — Я издаю звук, лишь слегка напоминающий смех. — Иногда я задумываюсь, а люблю ли я вообще эти конфеты, понимаешь? Может быть… может быть, я просто убедила себя, что они мне нравятся, потому что они нравились ему.

Скорпион смотрит на меня. А может, и нет. В последнее время мне трудно понять, что является реальностью.

Это мой пятый или шестой день в пустыне?

Я почти смеюсь.

Может, я уже умерла? Как же мне определить это?

Я спотыкаюсь, и песок внезапно летит мне навстречу. Мои колени погружаются в песчаный грунт, я задыхаюсь, а опускающееся солнце все еще жжет мою шершавую кожу. Тяжело вздохнув, я медленно поднимаюсь на ноги, заставляя больные ноги продолжать свой нетвердый марш.

Я устала. Очень устала.

Мои веки опускаются, подражая солнцу, когда оно начинает скрываться за дюнами на ночь.

Не спать.

Внезапно мне кажется, что я снова в Шепоте, спотыкаюсь в темноте, стараясь не истечь кровью из глубокого пореза под ребрами. Именно тогда он нашел меня. Спас меня.

Я отбрасываю эту мысль и в сотый раз осматриваю горизонт, прослеживая очертания каждого теневого здания, усеивающего город за окном.

Я почти у цели.

Где это «у цели», я не имею ни малейшего представления. Я не уверена, в какой город попала, в Дор или Тандо, но я не в том положении, чтобы привередничать.

Мне просто нужно туда попасть.

Облизывая потрескавшиеся губы, я только набираю в рот больше песка. Сейчас самое время глотнуть зернистой воды, вот только я жадно допила ее до последней капли сегодня утром.

Я умираю от жажды.

Может, просто умираю. А может, уже умерла.

Мой неровный смех при этой мысли быстро превращается в надрывный всхлип, от которого, кажется, трещат мои хрупкие кости.

Продолжай идти. Просто продолжай идти.

Но я не хочу. Я хочу лечь, закрыть глаза и отдохнуть.

Ноги подкашиваются, все тело становится неповоротливым.

Продолжай. Идти.

Я знаю, что если остановлюсь сейчас, то уже никогда не смогу начать снова. Обезвоживание, усталость и многочисленные травмы, все еще сопровождающие мое тело, наконец-то настигли меня.

Если я лягу, то только на смерть.

Разве это так плохо?

Голос в моей голове, единственный, который я слышала в течение нескольких дней, кроме своего собственного, стал довольно убедительным.

Для чего я живу? Зачем я подвергаю себя этим мучениям?

Каждая частичка меня болит. Каждый дюйм меня умоляет о милости, которая заключается в сдаче.

— Н-нет, — заикаюсь я. — Нет, я не могу. — Разговоры с самой собой никогда не были хорошим знаком, но это единственное, что поможет моим векам не закрыться от мира, а телу — не отключиться. — Я… — Еще один рваный вздох. — Я пережила слишком много, чтобы умереть в пустыне.

Я прижимаю мозолистую ладонь к упорно бьющемуся сердцу — доказательству того, что разбитые вещи все еще могут служить своей цели. Пальцы пробираются к знакомой букве, вырезанной там, дразня меня напоминанием о том, насколько я хрупка. O — Обыкновенная.

— О — «на грани смерти». — Моя попытка пошутить звучит очень похоже на предсмертный шепот. — Я не так представляла себе свой конец. Я… — Приступ сухого кашля заставляет меня сжаться. — Мне стыдно, что я не умру более драматично.

Я действительно думала, что это он окажет мне честь. Будет тем, кто вонзил мой любимый кинжал мне в грудь. А может, и в шею, просто для пущей симметрии.