Он сглатывает. Делает глубокий вдох. Улыбается так, что это совсем не радует. — Я не знаю. — Еще одно долгое, томительное молчание. — Ты?

— Я не знаю.

Жалко.

— Это так? — Китт не смотрит на меня, когда говорит это. — Ее кровь, я имею в виду.

Я вздыхаю, внезапно почувствовав усталость при воспоминании об этом утре. — Нет.

Облегчение? Разочарование? Кажется, я вдруг перестал различать одно и другое, когда произношу это, казалось бы, простое слово.

— Ясно, — бормочет Китт. — Но она была там, как я понимаю?

— Была. Я заставил ее покинуть дом. — Китт вскидывает бровь, прежде чем я заканчиваю: — Сжег его дотла.

— Ясно.

Мы настороженно наблюдаем друг за другом. Эту тему лучше не затрагивать, и все же она всегда на расстоянии мысли от меня. Пытка для нас двоих.

— Кровь? — Китт выжидающе кивает в мою сторону.

— Принадлежит Имперцу, которого она зарезала. Убила возле Лута.

Снова этот безжизненный смех. — У нее отвратительная привычка закалывать людей, не так ли?

Я прочищаю горло, стараясь не переступить черту, которую уже не знаю, где найти, когда дело касается Китта. — Да, я тоже так думаю. И она не ушла невредимой — я в этом убедился.

— Ну вот, — протягивает Китт слишком знакомым тоном. Я вижу, как отец отражается в его взгляде и перевоплощается в его словах. — Что ты хочешь мне сказать, Энфорсер?

Я слегка напрягаюсь. — Полагаю, она направляется в Скорчи, пытаясь добраться до Дора или Тандо. Хотя я не уверен, что ей это удастся. Но, с другой стороны, у нее есть отвратительная привычка оставаться в живых. — Мой тон ровный, олицетворяющий того Энфорсера, которым он хочет меня видеть. — Я подготовлю несколько человек и пустынных лошадей, чтобы отправиться за ней в Скорчи. Мы двинемся в путь, как только сможем. — Я делаю паузу. — Ваше Величество.

Проклятье. Я просто не мог сдержаться, да?

Китт изучает меня, похоже, не слишком обеспокоенный титулом. Скорее, ему любопытно. — А потом ты приведешь ее ко мне.

Я киваю.

— Приведешь?

Я смотрю на него, медленно дыша. — У тебя есть основания полагать, что я этого не сделаю?

Китт пожимает плечами и откидывается назад, чтобы скрестить испачканные чернилами руки на своей помятой рубашке. — Просто я знаю вашу… историю.

Я напрягаюсь. Мы смотрим друг на друга, молча сообщая то, что никогда не произносили вслух. Замечание Китта было тонким, но его неверие в то, что я выполню его приказ, не оставляло сомнений.

Я отвечаю отстраненно. — Это другое дело. И ты это знаешь.

— Правда? — Тон Китта тревожно невинный. — У тебя не было привязанности к тем детям, и все же ты избавил их от наказаний, несмотря на их преступления.

— Китт… — начинаю я, прежде чем он резко обрывает меня.

— Послушай, я не говорю, что спасение детей было неправильным поступком. — Он смеется без тени юмора. — Я не монстр. Изгнание Обыкновенных вместе с их семьями вместо того, чтобы просто казнить их, было проявлением доброты, пусть и незначительной. Но, — его глаза темнеют, — ты неоднократно нарушал приказы отца. Снова и снова.

Я вздыхаю через нос от досады. При одном упоминании об отце я проигрываю спор, даже не начав его. В глазах Китта ничто из сказанного мной не может оправдать действия против предыдущего короля.

— Я всегда подчинялся приказам, — вздыхаю я. — И всегда буду. Это было исключением.

— Было? — повторяет Китт, выражение его лица в равной степени изучающее и скептическое. — Что, ты не планируешь продолжить это исключение, потому что я король? Потому что я знаю?

Мне стоит огромного труда не вытаращиться на него. — Тогда ты хочешь, чтобы я казнил детей? — Моя грудь вздымается, сердце бьется о больные ребра. — Во что бы то ни стало, только скажите, и все будет сделано, мой король.

Черт.

Я сильно прикусываю язык, чтобы сосредоточиться на вспышке боли, а не на приливе гнева, охватившего меня. Последнее, чего я хочу, — это воспринимать Китта как не более чем своего короля, относиться к нему так же, как я относился к предыдущему.

Китта легко любить, пока он не начинает походить на отца, который мало меня любил.

— Кай. — Суровый взгляд короля смягчается вместе с его голосом. — Я знаю, что это не совсем простой приказ. Наверное, я просто… параноик. В прошлом я был свидетелем того, как ты нарушал приказы. — Почувствовав мой взгляд, он поспешно добавляет: — По уважительной причине. Именно поэтому я волнуюсь, когда прошу тебя доставить ее обратно ко мне. — Его глаза находят мои, полные эмоций, которые я не могу определить. — А что может быть лучшей «веской причиной» для неподчинения приказам, чем твои чувства к ней.

Мы смотрим друг на друга, не сводя глаз, в горле застряли невысказанные слова. Я хочу запротестовать, умолять свой рот открыться и изречь убедительную цепочку слов, опровергающих его обвинения. Но он прав, и мы оба это знаем. Мои чувства — это то, что освободило ее в первую очередь.