Я задыхаюсь, глядя на липкую кровь, которая теперь пропитывает ее ладони и стекает по ним. Каждый стебель цветка приобрел тошнотворный красный оттенок, потускнел и завял в ее ладони.

— Ты… — заикаюсь я, качая головой. — Его кровь. Это его кровь, не так ли?

Выражение ее лица повторяет мое, шокированное и с обидой. — Я сделала то, что должна была. Я делаю то, что должна. — Ее взгляд твердеет, как и ее решимость. Она делает шаг ко мне, роняя цветы, которые не прилипли к ее окровавленным рукам, и тянется к моему лицу. Я отшатываюсь, практически спотыкаясь о ноги в попытке избежать ее прикосновения.

— Что ты наделала? — Мой голос трещит. — Посмотри, что ты наделала. Что ты заставляешь меня делать.

Я внезапно определяю боль, исходящую из моей груди.

Это мое сердце.

И тут я вспоминаю, что именно я должен с ней сделать.

— Что ты наделал, Энфорсер? — Ее голос дрожит, в нем слышится горечь и язвительность. — Значит, это нормально, когда ты убиваешь? Хм? — Она делает шаг ко мне, но я остаюсь на месте. — На твоих руках столько же крови, Кай. Разница между нами в том, что ты отказываешься это видеть.

Я качаю головой и снова начинаю отступать.

— О, ты мне не веришь? — Она практически смеется, находя это забавным. — Ты весь в ней.

Я смотрю вниз, поднимая красные руки. Дыхание сбивается, когда я окидываю взглядом свое тело.

С меня капает смерть.

Кровь прилипла к волосам, запеклась в ботинках, покрыла зубы. Я отплевываюсь, брызжу слюной, закручиваюсь в спираль, пошатываясь назад. — Нет, нет, нет…

— Давай, — бросает она вызов, ее голос тих. — Пролей мою кровь и носи ее с кровью остальных.

Я кричу.

Мои глаза распахиваются.

Я слепо моргаю, глядя на черное небо над головой, под моей спиной колышется песок. Сердце колотится, когда я осматриваю импровизированный лагерь, глаза привыкают к темноте. Дюжина дремлющих Имперцев устилает пустынную землю, все они разбросаны вокруг умирающего костра.

У меня пересохло в горле.

Неужели я кричал?

Если я и разбудил кого-то из своих людей, то они достаточно умны, чтобы сделать вид, будто я этого не делал. Я медленно сажусь, спина болит от ночей, проведенных на неровном песке, и дней, проведенных в жестком седле. Волосы, покрытые грязью, щекочут мне лоб, и я провожу по ним пальцами, прежде чем согреть их у костра.

Я нахожусь в этой проклятой пустыне уже четыре дня.

И нигде ни единого ее следа. Точнее, никаких физических следов.

И все же я вижу ее повсюду. Она преследует меня. Половину времени я гадаю, не умерла ли она уже, не забрала ли пустыня еще одного, проглотила ее целиком и выплюнула в виде фантома, чтобы обеспечить мои страдания.

Никто больше не замечает блеска серебряных волос в солнечном свете или очертаний ее фигуры на вершине дюны.

Потому что никто больше не сходит с ума.

Я теряю рассудок, чувствуя себя потерянным в этой пустыне, несмотря на то, что знаю, что мы доберемся до Дора еще до восхода солнца. Сначала мы осмотрим город, а если ничего не найдем, то отправимся в Тандо, чтобы продолжить поиски.

Она не могла еще добраться до города.

Верно?

Несмотря на мое отрицание, я видел, на что она способна. Видел, как она умеет выживать; слышал, как она выживала всю свою жизнь. Сомневаюсь, что даже пустыня обладает достаточной силой, чтобы забрать ее из этого мира раньше, чем она будет готова. Скоро Скорчи узнают о ее упрямстве.

Я поднимаю голову от тлеющих углей костра и устремляю взгляд на меняющееся небо над головой. Рассвет пляшет вдоль горизонта, подкрадываясь к облакам и заливая их слабым золотистым светом. Мой взгляд переключается на окружающих меня дремлющих мужчин, их храп — единственный звук, наполняющий этот уголок пустыни.

Вздохнув, я встаю на ноги, разминая затекшие конечности. — Подъем. Сейчас же. — Мой приказ отдается эхом, будоража даже пустынных лошадей, привязанных в нескольких футах от нашего импровизированного лагеря. Когда я начинаю прохаживаться по беспорядочному кругу Имперцев, меня встречают недовольным ворчанием. — Доброе утро, — говорю я негромко, хотя носок моего ботинка пихает их в ребра.

Но они без колебаний подчиняются моим требованиям. Растрепанная компания поднимается на ноги и разбредается в считанные минуты: одни ухаживают за лошадьми, другие собирают наши раскиданные припасы. Мы перекусываем вяленой крольчатиной и пьем теплую воду, после чего садимся на лошадей и отправляемся в путь.

После приема кроличьего пайка я с шумом набираю в рот воду с песком, пытаясь избавиться не только от вкуса, но и от воспоминаний, которые его сопровождают. Я отстраненно думаю, не кривился ли я во время еды, как тогда, на Испытании, когда она наблюдала за мной.