Из груди вырывается удивлённый вздох, когда я врезаюсь в мужскую грудь в чёрной рубашке, и не успеваю задуматься, как Рушан уже увлекает меня в танец так плавно, словно я и не меняла партнёра. У него такая же золотая накидка, как и у Даяна, но нет второго человека в этом зале, способного сбивать моё дыхание, лишь находясь рядом. Рушан уверенно ведёт и, беззастенчиво наклоняясь ближе, крадёт один невесомый поцелуй, а затем второй.

Я закрываю глаза, вновь ощущая это счастье так же реально, как тепло его ладоней, слышу так же отчётливо, как мелодию скрипки на фоне его шёпота.

– Знаешь… а ведь танцевать с тобой было моей худшей пыткой на коронации Даяна.

Глаза сами распахиваются, и я несколько раз моргаю.

– Я ведь ни разу не наступила тебе на ногу, – обиженно, но неуверенно вырывается у меня.

– Проблема была не в твоих ногах, принцесса, а в тебе самой. Только чудо уберегло меня не поцеловать тебя при всех.

У меня начинает покалывать пальцы рук от удовольствия из-за его ответа. Губы предательски растягиваются в мечтательной и слишком глупой улыбке. Чтобы избавиться от смущения, я перевожу взгляд в сторону и натыкаюсь на Эола, разговаривающего с Айлой. Сестра в серебряном платье, с нежной диадемой, а он в красном, как и положено королю Каидана, парадном мундире, украшенном золотой вышивкой и эполетами на плечах. Оттенок красного настолько тёмный, что иногда можно спутать с чёрным. Эол склоняет голову в золотой короне перед нашей Луной. И я вижу отражение его света в её улыбке.

За всё время коронации я к нему ещё ни разу не подошла. После Астары я думала, что буду ненавидеть Эола до конца своих дней, но признание Айлы и то, как он сжимал меч перед отцом, готовый принести в жертву свою душу ради мира, заставили меня усомниться.

– Ты простишь его? – читает мои мысли Рушан.

Какое-то время я думаю, и нахожу ответ неожиданно быстро, будто на поверхности.

– Уже простила, но Эолу необязательно об этом знать, – я поворачиваю лицо к своему Назари, а он целует меня в лоб. – Теперь мы всегда будем вместе?

Такой детский вопрос, однако я озвучиваю его со всей серьёзностью. Рушан притягивает меня к себе и отвечает без тени сомнения.

– Всегда. До конца твоих и моих дней. И даже после, когда моё тело сожгут, а пепел развеют по ветру, я найду тебя в тенях среди песков и останусь рядом, пока не потухнет последняя звезда.

И я верю. Верю каждому его слову.

Я разгадала загадку, отец. Три Света.

Первый – родственный, который ты простишь.

Эол, мой «брат» в одном поколении.

Второй – холодный, что будет жечь, как огонь.

Айла, отдавшая мне серебро контроля.

А полюбишь ты – третий. Полюбишь того, кто сам принесёт тебе свет.

Рушан, который принёс свет и разогнал мои страхи.

И как ты и сказал, отец, мне пришлось принять жертву, чтобы следом за плохим пришло что-то хорошее.

– Так я и знала! – невольно вырывается у меня, когда в библиотеке я всё-таки нахожу дневники Илоса.

Далеко не самая толстая книга была запрятана среди поэзии теялийцев. Этот стеллаж я обходила стороной, будто боясь заразиться их романтичностью и тончайшей эмоциональностью. Мне даже кажется, что мама посмеялась над нами, оставляя книгу в подобном месте. Как если бы знала, что ни один из нас особо и не пожелает тут искать.

Книга зажата между другими фолиантами. Я бесстыдно упираюсь ногой в стеллаж и со всей силы тяну на себя, желая заполучить секреты предка. Навстречу мне поддаётся не одна книга, а вся полка, и я валюсь на пол вместе с кучей книг. Со стороны входа раздаются вздохи и неуверенные перешёптывания библиотекарей, но никто не стремится мне помочь или отругать. Наученные опытом, они предпочитают оставлять меня в гордом одиночестве.

Я отпихиваю ненужные книги в сторону и победно сжимаю томик в руке. Вначале хочу побежать и показать Самии, причитая, что я же ей говорила, но не могу удержаться перед лицом тайн и листаю книгу, исписанную аккуратным почерком.

В действительности дневниками Илоса оказываются две тонкие книги, вдетые в одну обложку. С трепетом я открываю самую первую страницу, поглаживаю пожелтевшие страницы и начинаю читать:

«Мне несвойственно изливать эмоции подобным образом, но я решил, что должен вам, мои потомки, хотя бы это. Вероятно, я эгоист, потому что из-за своего решения поставил клеймо убийцы не только на себя, но и на весь свой будущий род. Хотя в момент смерти моей сестры, я не думал о будущем, не думал о вас. Мгновения до этого, казалось, я держал подлинное счастье в руках, а потом наблюдал, как оно рассыпалось в пепел и не верил, что проживу настолько долго.

Однако теперь я не в силах донести до могилы и закопать правду вместе с собой и оправдываюсь через чернила и бумагу. Как трус перекладываю тайну на вас и отдаю бремя решения, что делать с такой истиной. И также жажда вашей любви толкает меня на это.

Настоящий эгоист…

…хочу, чтобы мои дети и дети моих детей любили меня, ведь я пытался сделать как лучше.