Зоран и Рокель учили её никогда с ходу напитков чужих не пить, но эту кружку Ена опрокинула в себя не раздумывая. Отрава, дурман, хмель, лекарство – всё одно. Милья тоже не оценила её опустошённого выражения лица и качнула головой. На языке остался горький привкус.
– Настой, чтобы не заболела, – пояснила знахарка, не дождавшись нужного вопроса от Ены. – А теперь вот это.
Милья поставила небольшую стопку с бледно-красной водой. Ена и её залпом опустошила. Привкус был сладковатый, но всё равно не особо приятный.
– Для чего?
– От детей.
Брови девушки приподнялись, хотя удивление всё равно вышло вялым. Она вспомнила её голос. После ссылки близких и того, что с ней сделал Злат, Ена заболела. Её лихорадило так сильно, что она с трудом могла вспомнить те четыре дня страданий, пока знахарка отпаивала отварами. Теперь Ена была уверена, что той женщиной была Милья.
– Ты не впервой мне даёшь такое лекарство, верно?
– Вкус запомнился? – поинтересовалась Милья, и Ена кивнула. – Тогда чего скрывать, давала. Поняла всё с твоей горячки, когда разбиралась в причинах. Приметила и синяки на твоих бёдрах.
Ком встал в горле. Ена была в курсе, что весь двор знает, ради чего Злат её оставил. Слышала, что блудницей уже прозвали. Даже те, кто князя Яреша мечтал изгнать, на Ену смотрели с отвращением за предательство. Сколько бы оно им на руку ни было, но девушку считали гадюкой, которая пригревшую её руку укусила. Такую «змею» поблизости никто не хотел видеть.
– Я весь месяц принимала твоё питьё, сказали, что это для укрепления здоровья.
– И насколько я знаю, весь месяц это питьё тебе было необходимо, – без обиняков напомнила Милья.
– Я – княжеская наложница. Тебя за такое казнят, если узнают, – предупредила Ена.
Её дети будут бастардами, и всё же они княжеские бастарды.
– Если узнают. – Милья одарила девушку понимающей улыбкой.
– Спасибо, – искренне поблагодарила она. Мысль о детях от Злата её не пугала, а ужасала до дрожи в коленях. Она не хотела ему кого-либо рожать, она ещё надеялась на перемены, побег или даже смерть, но жизнь до конца её дней в стенах этого двора она точно не видела. Но может стать хуже: через пару лет она Злату надоест, и он насильно выдаст её замуж за какого-нибудь боярина или же оставит на дворе в качестве развлечения для его дружинников.
Словно ощутив перемену в мыслях Ены, Милья перестала готовить и устало присела на табуретку.
– Я давно за тобой наблюдаю, – со всей серьёзностью начала знахарка. – Да и на дворе князя Яреша часто бывала, княжичей лечила. Видела я, как ты раны им зашивала, какие кружева плела и как всем на дворе подарки давала. Даже мне, хотя я лишь ко двору временами наведывалась. – Милья кивнула в сторону, и Ена приметила кружевную салфетку, висящую на нескольких гвоздях в качестве украшения.
Почему-то это смутило Ену, салфетка была старая, но знахарка её хранила. Ена никогда не думала об этих подарках как о чём-то особенном. Ей просто нравилось радовать окружающих, а чем добрее люди к ней были, тем чаще ей хотелось им что-то подарить. Однако помимо рукоделия она мало что умела.
– Видела я и как ты на рынке всем постоянно помогала, да и князя Яреша я уважала. Он всегда хорошо платил, с уважением наставления принимал и советам следовал. Хороший князь, благородный. Не верю, что он виноват в поджоге, и в твоё предательство не верю.
– Поэтому ты соврала Злату про дурман в моём вине?
– Не соврала, – качнула головой Милья, её уверенность лишила Ену дара речи. – Тело у тебя, конечно, маленькое да хрупкое, много хмеля и не надо, чтобы напиться. Но дурман был.
Она схватила Ену за руку и ткнула её девушке под нос, заставив взглянуть на ногти. Те стали болезненного красноватого оттенка.
– Красная дурман-трава, – подтвердила Милья мысль Ены и пододвинула к ней склянку с тёмным порошком. – Кто-то тебя медленно травит. Во все напитки добавляй этот порошок. Он действие дурман-травы снимет, но этого недостаточно. Лучше найди того, кто от тебя желает избавиться.
Ена сдавленно усмехнулась:
– Ты сама сказала, что у меня врагов полон двор.
– Как есть, так и сказала, – смешком поддержала Милья, на что Ена не оскорбилась, наоборот, знахарка нравилась ей всё больше. Она ничего не приукрашивала и не нянчилась с ней, предпочитая говорить правду в лицо. Благодаря такой откровенности Ена почувствовала облегчение: её наконец перестали убеждать, что всё будет хорошо.
Всё хорошее закончилось месяц назад.