Мигом позже кость сомкнулась, затягивая шею Орли белым зыбучим песком, и она захрипела:

– А-а-а-а… Г-х-р-ррр…

Кость заглушила ее крик, превратив в сдавленное бульканье, а трон тем временем менял форму. Волны густеющей костяной пыли поглощали конечности старухи, вплетая их в спинку под оглушительную симфонию хруста и треска бедренных костей и суставов, включающую также редкие хлопки.

Я был доволен.

Хотя зрелище, конечно, выглядело ужасно, оно лишило Аду дыхания, заполнив пустую грудную клетку… чем-то. Тем, чему я не мог подобрать названия, но от этого спина моей жены выпрямилась, а плечи расправились.

– Хочешь, чтобы я растянул ее конечности, а? – Я уткнулся лицом в изгиб шеи Ады, вдыхая запах минеральных солей: ведь вчера я мыл ее волосы в источнике. – Или проткнем ее органы костями, пускай разрастаются в ней, как корни в разлагающихся телах смертных? Ты только скажи.

Моя маленькая с усилием сглотнула, но покачала головой:

– Нет, этого… Этого наказания достаточно.

Ну, возможно, в другой раз.

Я повел жену к Эфенскому мосту. Всхлипы Орли затихали за нашими спинами.

– Пора нам вызвать на разговор моего брата. Потом мы поскачем в ту деревню, где я нашел тебя. А оттуда – в верховный храм.

Мост уже лежал перед нами, когда ноги Ады застыли:

– Откуда они взялись?

Я медленно повел рукой, приглашая ее осмотреть ряды трупов, выстроившихся вдоль моста. Трупов, вооруженных мечами, копьями, костяными кинжалами.

– Из груд за воротами. Они будут защищать нас.

– Я думала, ни один смертный, кроме детей, никогда больше не войдет на твой двор.

В ее голосе звучало такое удивление, как будто она совсем забыла, о чем умоляла меня целый месяц. Забыла о своих прежних целях.

Хотя возможно, что и забыла.

– Даже боги ошибаются. – Зачем держаться за клятву, данную после смерти женщины, что предала меня трижды – и тем лишить мою жену и нашего ребенка защиты, которой они заслуживают? – Я и отсюда чувствую, что у Эфенских врат собраны значительные силы смертных. Как любезно со стороны первосвященника Декалона обеспечить меня армией и доставить ее к моему порогу. Кроме того, я никогда больше не позволю причинить тебе вред.

Она повернулась ко мне, приподняв бровь:

– Енош, я не могу умереть.

– Но можешь страдать, а ты и так настрадалась достаточно. – Перед нами выросла серая в яблоках кобыла, и я подсадил Аду на лошадиную спину, как делал много раз прежде, и сам занял место за ее спиной. – Терпеть боль плоти – мой долг; а тебя я поклялся защищать от нее.

Я направил лошадь к вратам, повелев мертвецам следовать за нами. Стоны и топот разносились по всему Бледному двору, и мост затрясся от грохота двух сотен лишенных плоти ступней, марширующих к Эфенским вратам.

– Выполняйте приказ вашего хозяина! – Мой крик слился с цокотом копыт, и реквием разрушения улетел вдаль, подхваченный зимними ветрами. – Семерых людей доставить мне, живыми и связанными. Остальных – убить. Убейте всех!

Убейте всех.

Эти два слова крутились у меня в голове, пока разум пытался осмыслить то, что происходило на моих глазах.

Поток трупов захлестнул лагерь перед Эфенскими вратами, топя солдат в море душераздирающих стонов и громового топота. Смертные, пережившие первую волну гибели, барахтались среди трупов, пытаясь отбиваться, – с разинутыми ртами, с искаженными болью лицами, охваченные паникой, захлебываясь криком.

Слева от меня сражался юноша, орудуя мечом. Он отрубил голову мертвой женщине. Но пользы это не принесло.

Безголовый труп вцепился в лицо молодого мужчины, костяные пальцы вошли глубоко в глазницы. С неба сыпались пушистые снежные хлопья, и некоторые снежинки становились красными прежде, чем падали на землю – от брызг, летящих из бывших глаз.

Нет, это было не поле битвы.

И вообще не битва.

Это была настоящая бойня.

К горлу моему сама собой подкатила тошнота, и Енош, заметив это, прикрыл мне глаза ладонью, заслонив от жестокости своей мести, как будто душераздирающие вопли и жалобные мольбы не рисовали во тьме перед моими глазами кровавые картины.

Милостивый бог, моя грудь содрогалась так, словно меня еще могло тревожить подобное зрелище – после своей-то собственной смерти. Словно что-то внутри меня хотело пожалеть этих людей.

Но нет, я не стану их жалеть.

Они заслужили кару.

Это нужно сделать.

– Ну вот и все, маленькая, – прошептал Енош и отвел руку от моего лица, не успела я сделать и пяти вдохов. Перед глазами поплыли черные и белые пятна.

Невозможно.

Немыслимо.

– Что?

– Они не смогут больше навредить нам.

Потому что все они мертвы.

Меня пробрала невольная дрожь. За пять вдохов Енох истребил целый лагерь, вырезав всех до единого.

Нет, не до единого.

Несколько солдат еще кричали.