— Её сердце бьётся слишком быстро, Малир, — голос Себиана, хриплый, прерывистый, не помог справиться с жаром, что пульсировал между моих ног. Он придвинул стул ближе и провёл ладонью по моей талии, прошептав прямо в ухо: — Сказать ему, милая, насколько ты уже мокрая? Как сильно твоя маленькая киска жаждет его теней?

Я не знала, что горело во мне сильнее, — стыд или ярость. Вероятно, второе, учитывая, как он прикусывал нижнюю губу, позволяя похотливому взгляду неспешно блуждать по моему униженному телу. Но, боги! Эти дрожи, что пробуждали во мне тени…

— Тебе это нравится, голубка? — спросил Малир. — Дочери шлюхи Брисдена нравится, как мои тени играют с её тугой розовой киской?

— Нет, — выдавила я сквозь зубы.

Губы Малира скользнули по моей ушной раковине.

— Лгунья…

Тени проникли внутрь совсем чуть-чуть, и давление между ног стало невыносимым. О, как они наполняли меня. Растягивали. Играли, пока мои губы не приоткрылись от угрозы стона.

Дыхание сорвалось.

Нет. Нет. Нет.

Только не снова.

Я скорее умру, чем выдам хоть малейшую постыдную реакцию.

Я вырвала подбородок из пальцев Малира и прижала рот к перьям на плечах, выдохнув звук в их острия.

Себиан шумно втянул воздух, пальцы его вцепились в мою талию с властной силой.

— Блядь, милая, какой восхитительный стон. Зачем скрывать его от нас, а?

— Тебе стоило слышать её, когда я распорол ее сладкую губку, — Малир с такой силой втянул мой взгляд в свою двухцветную бездну, что я пошатнулась и тяжело опустилась на одно колено, зашипев от боли. — Самые странные звуки рождены самыми странными вещами, голубка.

— Это было больно, милая? — Себиан провёл рукой от талии к колену, подминая под него ткань моего платья, словно в подушку. — Слишком сильная боль убивает удовольствие, Малир.

Мой взгляд метался между ними, волосы на руках вставали дыбом от странной энергии, дрожавшей в воздухе меж ними, вместе с моими нервами. Я видела тихие взгляды, которыми они обменивались, как немое обсуждение, до которого мне не было допуска.

— Она не заслуживает удовольствия. По крайней мере — от меня, — сказал Малир, и наконец его тени отступили из-под моих юбок. — Мне достаточно смотреть, как она корчится, словно продажная девка, будто я ей заплатил.

Жаркое покалывание сменилось пустым холодом, вступившим в противоречие с мучительным пульсом, горевшим в моих щеках.

— В этом нет удовольствия.

— Ты ещё не ела. Исправим это, — он похлопал меня по голове, словно любимую собаку, откровенно игнорируя мои слова. — Из всех способов, которыми я хотел бы тебя убить, если б имел позволение, морить голодом — точно не один из них.

В моих жилах горело презрение сильнее, чем камень врезался в суставы.

— Я больше не голодна.

— Голодна ты или нет — не имеет значения, — его рука зависла над тарелкой с аппетитной ежевикой, но затем сместилась, будто он знал, как сильно я их люблю — и потому не мог позволить мне желанное. Он отломил кусочек хлеба, намазал его маслом кинжалом в другой руке и поднёс к моему рту. — Открой свои израненные губки, Галантия. Прими с благодарностью подачку от своих господ, как приличная сучка Брисдена.

Священная ярость свила узел в животе, вызвав судороги, и горечь жёлчи поднялась к горлу.

— Я скорее умру с голода.

— Так и думал, что ты скажешь что-то подобное, — он медленно усмехнулся, — но раз уж так быстро оказалась на коленях у моих ног, я предложу тебе другой выбор. Возьми хлеб или… — пламя вновь отразилось в клинке, когда он приблизил кинжал и прижал жирное лезвие к моему рту. — Лизни его, пока не зальёшься кровью. Себиану нравятся твои стоны. Побалуй его.

Под серебром заныла рассечённая нижняя губы, отсчитывая секунды, что мы смотрели друг другу в глаза. К чёрту его! Думает, порез меня остановит? У меня шея в синяках, губы горят, грудь вся изрезана! Он хочет, чтобы я лизнула лезвие?

Что ж, я обещала себе будущее, где я прикоснусь ко всем этим проклятым клинкам; просто не уточнила — как и чем. Значит, можно и вылизать.

Я приоткрыла губы, не отводя взгляда от Малира. Жар побежал по венам, а безбожный пульс вновь отозвался между ног.

Не трогай кинжал, Галантия.

Улыбка изогнула мои губы.

А почему бы и нет?

Я прижала язык к лезвию. С упрямством, возвращавшим мне толику гордости, медленно, лениво скользнула вверх. Жгло. Жгло прекрасно, пока постепенно не сменилось приятным холодом, когда вкус железа не проступил во рту.

Губы Малира приоткрылись, кончик его языка дёрнулся, скрутился, будто он хотел слизать кровь с моих зубов. Дыхание вырвалось из его груди длинным, дрожащим выдохом, что прокатился по всему его телу, и тонкие кольца теней дрогнули на его жилистой шее.

— О, милая, — простонал Себиан, ёрзая на стуле. — Может, тебе всё-таки нравится его внимание?