Я глянула на него с осуждением: его слова были мне неприятны. Я надеюсь он не имел в виду, что Брэндану удалось подогнуть меня под свои желания. Слепить из меня все, что ему хотелось.

- Вряд ли я смогу питать к тебе прежние чувства, теперь, когда я никому не могу доверять, – призналась я, не понимая, что творю. Господи, да там, лежа в темнице, я часами желала о том, чтобы он спас меня, вернулся, сделал все – даже рискнул жизнью.

И вот теперь, когда он на расстоянии вытянутой руки и по-прежнему души во мне не чает, мне почти все равно.

Я уже не знаю, где правда, а где ложь.

- Надеюсь, вы все обсудили. Нам с леди Кенной нужно в спальню. Пока вы провожаете нас, я прошу вас держаться на расстоянии в десять метров.

- Да, ваше Высочество. – Гаспар кивнул Мэри, и я отвернулась, вышагивая вместе с принцессой в сторону замка. Я не оборачивалась назад, но отчетливо чувствовала, как пристальный взгляд Гаса буравит мой затылок.

Я всегда покручивал печатку на своем пальце, когда уходил в себя. Бесконечно вглядывался в шестиугольный ромб, изображенный на металле, с вырезанной буквой V внутри.

Все шло не так, как я того хотел, как планировал. Все летело к чертям, и я знал, что мне пора завязывать с бесконечным поиском той девушки среди пленниц и придумать другой план.

Он изначально был хреновым. Но я знал, что отец всегда придерживался мирной политики и не стал бы начинать эту войну, будь он у власти.

И при мне она началась. Фактически, я ничего не мог сделать, потому что меня слушалась только королевская гвардия, а не армия всей страны, которая подчинялась парламенту. Если бы мне удалось убедить хотя бы одного из них или двух… Что пролитием крови и повышением налогов мы ничего не добьемся.

Я выключил телевизор. Прямая трансляция из Франции: ничего нового, очередные беспорядки и убийства. Западная часть страны почти полностью принадлежит нам, но от этого не легче.

Жертв было слишком много… Как у моего народа, так и у французов.

Я вдруг вспомнил удар хлыста по своей спине, будто бы меня били прямо сейчас. Принца, который был любимцем народа, родителей. Я вырос в любви, достатке и теплоте. А потом… Этот гром среди ясного неба.

Позор и унижение, которые я испытал, когда был привязан к столбу, а после вымазан в грязи.

Шесть лет ада в Адинбурге, когда, порой, я почти забывал свое собственное имя…

А потом стискивал зубы и шептал о мести, которой был одержим.

Встряхнув головой, я выключил жалость, как это бывало в те моменты, когда она приходила.

- Я не должен никого жалеть. Меня никто не жалел.

Только Мэри – это она вызволила меня из Адинбурга, когда выдумала историю о том, что видела, что я не убивал Бастиана. В этот бред поверили немногие. Но все же этих немногих хватило, чтобы добиться моего освобождения. У меня было не много сторонников, но я очень быстро заметил, что они очень быстро прибавляются, когда держишь их в страхе.

Тогда Джейсон и заразил меня этой идеей – он знал, что, чтобы набрать еще больше сторонников, мне нужна коронация. И он знал о том, что я бастард.

Все об этом знали, но по воле моей матери - Кэтрин - я был признан ею как родной, а значит и являлся наследником. Но парламент так не считал…

Каждый день я нес это бремя. Непризнанного, ненастоящего. Кто такой бастард? Это плевок чести, позорное клеймо, которое накликал на меня отец.

Я до сих пор не мог понять, почему они не отказались от меня. Обычно, бастардов убивали или отправляли в народ. В приют, в конце концов. И незаконный сын так и жил, не зная, что в нем течет голубая кровь.

Моя же кровь была проклята.

Каждый раз, когда я смотрел на свою семью и не видел между нами никаких общих черт, чувствовал, что я – брак. Темное, грязное пятно на белоснежной репутации королевской семьи, которая служила для народа красивой картинкой, олицетворением чистоты, доброты и разума.

От этого учился только усерднее, стараясь перегнать Бастиана во всем – он был хорош в фехтовании, но я был лучше. Был быстрее.

Он знал пять языков? Я учил новые.

Это было нашей детской игрой: «Кто кого?», и сначала это было забавно и даже служило некой мотивацией…

Но потом изменилось все.

Тот ужасный день, когда я сделал это, и когда меня посадили в Адинбург, я до сих пор вычеркивал из памяти. Но как бы не старался, последний взгляд брата, перед тем как он умер, навсегда отпечатался на подкорке памяти.

На-все-гда.

А теперь… Все было напрасным. Все было глупо, несправедливо, неправильно. Жизнь кидала меня из стороны в сторону, катала на огромных горках, пока не подготовила мертвую петлю.

Камелию. Девушку, которая не выходила из моих мыслей и портила все мои планы.