Это был особенный цветок. Для Брэндана. Для меня.

Камелия.

«Тебе нравится ласкать меня, маленькая? Скажи, что ты никогда не отдашься другому. Пообещай. Камелия, поклянись, что ты только моя… »

Слова Брэндана терзали мой разум и выворачивали всю душу наизнанку, возвращая меня в каждую секунду, что я провела с ним.

Только твоя.

POV БРЭНДАН

Мне снился жуткий сон, но это было воспоминание. Я видел в подробностях каждую мелочь того дня, когда я убил Бастиана.

Как все произошло на самом деле и как я беспощадно пинал его до самого края обрыва, а потом позволил брату упасть.

Я не смел оправдывать себя тем, что это была самозащита или роковая случайность. Это не так. Я мог бы убежать, мог бы сгладить конфликт, мог бы сделать все что угодно, но это я подтолкнул его к бездне и голыми руками убил брата.

Сон был странным, потому что я видел его, как наяву. Словно смотрел фильм, где я был актером, но как бы я не старался, не мог изменить ход событий. Я не мог перестать бить его даже во сне. Я видел этот сон по кругу, пока окончательно не сошел с ума внутри собственного тела.

Потому что, когда я пришел в сознание и услышал голоса людей, уже не из воспоминаний, а настоящие, я понял, что не могу пошевелить ни единой частью своего тела. Я даже не мог приоткрыть веки, словно оказался в тюрьме собственного разума.

Это было еще хуже Адинбурга.

Единственная часть тела, которую я чувствовал, — ¬это глухое и редкое биение сердца. Изредка я даже мог ощутить ветер, овевающий мое лицо, но не более.

Я был не жив и не мертв. Я был снова заперт. И выглядел, наверняка, жалко.

Я был спящей машиной, которая нуждалась в запуске двигателя.

А потом… это случилось. Как будто в легкие вдохнули несколько галлонов кислорода.

Я широко распахнул глаза и закашлял от избытка воздуха, который непрерывным потоком принимали легкие. Меня будто били изнутри по ребрам.

После темноты закрытых век даже мрачная комната, в которой я лежал, показалась мне яркой и такой живой. Голубоватое свечение луны успокаивало меня несмотря на то, что это место больше походило на пещеру.

Я осторожно пошевелил пальцем ноги, с радостью обнаружив, что тело вновь откликается на сигналы мозга. Не спеша, я сел на твердой кушетке, и обнаружил, что почти полностью обнажен. К моей груди были приклеены какие-то присоски, которые вели к экрану, фиксирующему мой пульс. Разозлившись, я сдернул их с кожи. Мне больше не нужна помощь. Я абсолютно здоров.

Оглядевшись по сторонам, я заметил Джейсона, сидевшего в углу на кресле, а у двери — пару гвардейцев, которые смотрели на меня с восхищением. Как на Иисуса.

Я ухмыльнулся. Они вряд ли знали, что яд на меня не действует. А вот Джейсон был прекрасно об этом осведомлен, вот и позаботился о том, чтобы меня не закопали заживо.

— Ну, и что, уже есть догадки о том, кто это сделал? — Джейсон отшутился, картинно захлопав в ладоши. На его лице играла счастливая ухмылка — этот засранец был рад меня видеть.

— Я только что вернулся из тюрьмы для мозга, а ты встречаешь меня этим вопросом… —очень хрипло ответил я, еще раз прокашлявшись. — Сколько я так лежал?

— Пять дней. Я уже начал думать, что ты действительно не очнешься. Но твое сердце по-прежнему билось, пока все остальное тело, находилось в спячке. Прости, я даже позволил доктору бить тебя молотком, но ты лежал, будто действительно умер, — пояснил он.

Я провел рукой по своей груди, ежась от холода. Паршивое, гадкое чувство. Давно я не чувствовал себя настолько физически слабым. Мне нужна была еда, ванна и женщина… только одна женщина, из которой я намерен высосать все силы, которые она только сможет дать.

Джейсон протянул мне рубашку и брюки и потрепал меня за волосы. Так всегда делал Бастиан, и меня передернуло от этого настолько живого воспоминания.

— Что говорят в народе? — поинтересовался я, лениво улыбнувшись двум гвардейцам, которые по-прежнему смотрели на меня, как на святого.

— Как твоему первому советнику, мне пришлось дать интервью и высказаться. Поскольку я знал о твоем иммунитете к ядам, я заверил их, что с тобой все в порядке, просто тебе нужен отдых. Уверен, они до сих пор мне не верят. Народ разделился на две группы: одни думают, что ты мертв, и не находят себе места… другие…

Ему не нужно было продолжать, чтобы я нарисовал себе картину происходящего за последние пять дней.

— И на парламент, которые празднуют мою смерть, где-нибудь на вилле.

— Точно.