– Я серьезно. – Он напряг челюсти. – Знаю, что сейчас ты таких чувств не испытываешь, но моя дочь совершенно неотразима. Ни в этом, ни в соседних городах нет ни одного мужчины, который не сделал бы ей предложение. Надеюсь, когда она завладеет твоим сердцем, ей хватит ума его разбить. В точности как ты разбиваешь ее.

Ну все, с меня хватит.

– Она не влюблена в Мэдисона Лихта.

– Откуда тебе знать?

– Я, конечно, не эксперт в отношениях, но вполне уверен, что будь она безумно влюблена, мне потребовалось бы больше тридцати секунд вальса, чтобы убедить ее, будто сунуть в нее пальцы – хорошая затея.

Шеп вздрагивал всякий раз, стоило мне упомянуть о сексуальном контакте с его дочерью.

– И все же она питает к нему теплые чувства.

– И ко мне тоже начнет, – рявкнул я. Даже не хотел, чтобы она прониклась ко мне симпатией. Мне просто была ненавистна мысль о том, чтобы в чем-то проиграть Лихту.

Шеп откинулся на спинку стула.

– Поживем – увидим.

Наш странный разговор прервала моя невеста, вошедшая в гостиную в темно-зеленом атласном пеньюаре. Ее каштановые волосы ниспадали по плечам и до самой талии. У меня вырвался вздох облегчения. Даллас Таунсенд и впрямь была красавицей. Еще более эффектной, чем я запомнил. С длинными изогнутыми ресницами, восхитительными карими глазами и пухлыми губами.

Ну что ж. Думаю, будет справедливо, если за ту цену, которую я согласился заплатить, я основательно ее загублю. О полноценном сексе не могло быть и речи, но мне на ум пришло несколько идей. Уверен, что мне хватит пары минут и пакетика Skittles, чтобы их осуществить.

Печенька стояла, глядя на меня с неприкрытым презрением.

– Милая моя, – протянул я. – Как же ты, должно быть, по мне соскучилась!

– Чего ты хочешь?

Смерти Брюса и Мэдисона. И чтобы тебе сделали полную пересадку личности.

– Через три часа мы вылетаем в Потомак.

– Скатертью дорожка. Передавай привет фон Пижону. – Она стащила кекс с тарелки, которую мне оставила Наташа, и прикончила его за два укуса.

Дамы и господа, Даллас Таунсенд. Она вполовину уступала манерами и вдвое превосходила красотой всех женщин, которых я встречал. Как жаль, что такой несносный характер прилагался к столь изумительному лицу.

– Ты летишь со мной.

– О. – Она поджала губы, но спорить не стала.

– Иди собирайся.

Даллас повернулась к отцу, прикусив губу.

– Это обязательно?

Он кивнул. Даллас надулась. Замечательно. Я женюсь на женщине, которая в душе осталась двенадцатилетним ребенком.

– Поверь, Дал, твои мать и сестра тоже меня не простят.

– Но неприлично переезжать к нему до свадьбы.

Я сложил наши добрачные документы, уже устав от этого.

– Всем известно, что я уже пробовал товар.

– Ничего ты не пробовал. – Она повернулась и смерила меня сердитым взглядом. – Ты едва прикоснулся ко мне, и мы оба это знаем.

Знать об этом и признавать – две разные вещи. Ожидать от меня честности так же нелепо, как ждать верности от проститутки.

– У тебя два часа на сборы. – Я заставил себя посмотреть ей в глаза и поднял стопку документов. – После чего ты подпишешь брачный договор. Я подожду здесь.

Она пожала плечами. Я прищурился. Судя по моим ограниченным знаниям о ней, Даллас плохо воспринимала указания, особенно от меня. Меня так и подмывало предостеречь ее о серьезных последствиях, которые наступят, если она не выполнит мой приказ.

А потом я понял, что мне больше не нужно ее соблазнять. Заманивать ее в свое пространство. Она уже попалась в мою паутину. Брыкалась и сопротивлялась, но накрепко в ней завязла.

В следующий раз, когда она совершит какую-нибудь глупость, поплатится за это.

Опыт – лучший учитель.

Обитатели дома Таунсендов, мягко говоря, не входили в число моих бешеных поклонников. Они сочли, что выгонять меня невежливо, но явно не выражали никакого гостеприимства. Поскольку моя невеста заперлась в своей спальне, я устроил себе экскурсию по дому ее детства.

Он был впечатляющим, но все же скучным. По крайней мере, так я думал, пока не дошел до конца коридора. До библиотеки. Почувствовав, что там святилище Печеньки, я вошел. И оказался прав. Там витал ее запах. Запах, который был знаком мне по балу дебютанток. Запах детской присыпки, цветущих роз и сумасшедшей женщины.

Я провел пальцами по корешкам, пока проходил мимо книг, жуя жвачку, чтобы немного унять раздражение. Корешки были потрескавшимися, кожа на них потрепанной. Печенька явно не была бережна с вещами, которыми дорожила. Она обладала беспокойным характером, редкостной вспыльчивостью и таким острым языком, что способен разрезать металл. Я не мог даже представить ее с кем-то вроде Лихта, с этим человеческим воплощением умственной отсталости.