Я задумался о том, как оставил Луизу в Бостоне: с комом в горле, вставшим от слез, покрасневшими глазами и поникшим видом. О том, что больше никогда ее не увижу, никогда перед ней не извинюсь, никогда не объяснюсь. А еще о том, что меня вполне устраивало, что я больше не питал к себе ненависти из-за решения, которое принял в восемнадцать лет.

Я был несправедлив к ней.

Но мой отец был несправедлив ко мне.

Я всю жизнь пытался искупить вину за то, как поступил с Луизой, тем самым многого себя лишая. Пора отпустить прошлое.

Покажите мне человека, который не совершал проступков в прошлом, и я покажу вам лжеца.

– Сэр… – Сидящий за рулем юноша поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.

Я повернулся к нему лицом и приподнял бровь.

– Могу я задать вам вопрос?

У него был классический акцент, присущий коренным лондонцам. Такой, какой я слышал только в кино.

– Давай.

– Как вам Бостон по сравнению с домом?

Я подумал о погоде – там она лучше.

О подземке – даже лондонский Тауэр уступал надежностью метро.

О людях – и там и там они были вспыльчивыми и придерживались бескомпромиссных стандартов.

В гастрономическом плане Бостон был лучше.

Но в конечном счете все это не имело значения.

– Бостон и есть мой дом, – неожиданно ответил я. – Но Лондон всегда будет моей сторонней любовью.

Именно в этот момент я понял, что дом – там, где Эммабелль Пенроуз, и что я влюблен в эту безумную, приводящую в бешенство, совершенно непредсказуемую женщину. Понял, что Мечта была не просто завоеванием, игрой, той, кого я хотел заполучить лишь потому, что не мог себе этого позволить. Она – венец всего. Конечная цель. Та самая.

Даже если она пока всего этого не знала.

Она должна узнать, что я люблю ее.

Я должен ей сказать.

Полагаю, можно сказать, что мой визит стал неожиданным для матери не потому, что она меня не ждала – она ждала, – а потому, что я сообщил ей ложную информацию: якобы собираюсь заехать в Суррей к старому другу.

Любому, кто меня знал, было также известно, что я не поддерживал связь ни с кем из своей прежней жизни. Но мама повелась на эту историю, потому что толком меня не знала.

А что хуже всего, я сам ее больше не знал.

Но вот-вот увижу ее настоящую.

Войду в замок Уайтхолл-корт без предупреждения и посмотрю, как все обстоит, когда они не устраивают для меня представление.

Я распахнул двойные парадные двери. Двое переполошившихся слуг помчались за мной по пятам, пытаясь помешать мне войти в главную гостиную.

– Прошу вас, сэр! Она вас не ждет!

– Мистер Уайтхолл, умоляю вас!

– Мой особняк – мое дело. – Я ворвался, стуча каблуками ботинок по золотистому мрамору главной гостиной. Балки над моей головой сходились, словно деревья в лесу.

– Дэвон! – вскричала мама, вскакивая с дивана девятнадцатого века в викторианском стиле, держа в руках бокал шампанского. Я остановился на пороге, рассматривая развернувшуюся передо мной картину.

Суетившиеся вокруг матери слуги выносили из гостиной картину Рембрандта ван Рейна и дорогие предметы мебели, чтобы комната выглядела пустой и убогой. Сесилия сидела перед фортепиано и выглядела как женщина, которая не только не пребывала на грани самоубийства, а даже сама с радостью убила бы любого, кто грозил испортить ее досуг. На ней было платье от Prada этого сезона, а рядом сидел так называемый бич ее существования, он же Дрю, который, казалось, до моего появления был рад играть с прядями ее светлых волос.

– Дэвон? – спросил я с насмешкой. Когда я устремился к матери, она отставила шампанское в сторону и бросилась выгонять слуг в коридор, чтобы скрыть следы своей неосмотрительности. Она хотела, чтобы я думал, будто дом пустует и разваливается на части. Будто она так бедна, что у нее вот-вот опустеет холодильник. – Почему же не Дэвви?

Когда последние из слуг вышли за дверь, мамуля бросилась ко мне и, всхлипывая, заключила в объятия.

– Я так рада тебя видеть. Мы не ждали тебя раньше ужина. У твоего друга в Суррее все хорошо?

– Моего друга в Суррее не существует, так что сложно сказать, – протянул я.

Вырвавшись из ее объятий, я подошел к винтажной барной тележке и налил себе щедрую порцию бренди.

– Все не так, как кажется. – Настал черед Сеси вскочить из-за фортепиано и броситься ко мне с раскрасневшимся лицом. Она сжала в руках подол платья. – То есть да, полагаю, в каком-то смысле все так и есть, но мы не хотели, чтобы ты думал, будто наши тяготы не настоящие. Нам нужно было немного тебя подтолкнуть.

Я залпом выпил бренди и указал на сестру пустым бокалом.

– Ты склонна к самоубийству? – прямо спросил я.

Она заметно поежилась.

– Я… эм… нет.

– А когда-нибудь была?

Сеси замялась:

– Временами на меня накатывала депрессия…

– Добро пожаловать в жизнь. Это та еще куча дерьма. Но я спрашивал не об этом.

– Нет, – наконец призналась она.