– Вы оставите мне свой адрес? – спросил он. – На всякий случай.

Мы с Гэбриэлом переглянулись. Я кивнула ему, что не против. И он ответил Сету, что пришлет адрес.

– Я люблю тебя и буду скучать по тебе, – сказал мне Сет. – Я бы не отпустил тебя ни с кем и никуда, но этому парню я верю.

Харт шутливо отдал честь, явно был тронут, хоть и не показывал этого.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Сет и указал на лежащий на столе большой пухлый конверт. – Здесь наличные на первое время, твой паспорт и кредитка, привязанная к твоему банковскому счету. Я буду регулярно бросать туда деньги, так что ни о чем не волнуйся. Еще мобильный телефон и письмо от Рейчел. Она ужасно беспокоится. Позвони ей сегодня же и объясни, что к чему.

– Я позвоню Рейчел, но мне не нужно столько денег, – запротестовала я.

Сет бегло окинул взглядом мою футболку, задержал взгляд на моих взъерошенных волосах и заметил:

– Я должен быть уверен, что у тебя есть деньги и ты в любую минуту сможешь вернуться домой, если посчитаешь нужным. Хочу быть уверенным, что тебе не приходится делать то, что тебе не по нраву, лишь бы выжить. Ты моя сестра, и я хочу знать, что с тобой все в порядке. Возьми деньги и карту, хорошо? Без них ты никуда не поедешь. И я буду время от времени наведываться к тебе. Это тоже не обсуждается.

Честно говоря, я думала, что Харт придет в бешенство. Сет говорил так, словно я отправлялась в рабство к сутенеру. Но Гэбриэл не выглядел ни капельки обиженным. Наоборот, поглядывал на Сета чуть ли не с обожанием.

– Можно тебя на минуту? – обратился Сет к Харту перед уходом, и они вышли вдвоем на лестничную площадку. Я умирала от любопытства, но осталась на кухне, с изумлением разглядывая кучу денег, оставленных Сетом. Гэбриэл вернулся не скоро, минут через десять, и с порога заявил:

– Обожаю твоего брата.

– Неужели? Что он тебе сказал?

– Сказал, что пристрелит меня, если с тобой что-то случится.

Ха. На сердце потеплело от того, что в этом мире есть уже как минимум два человека, которым не все равно, что со мной будет.

– Сет подумал, что мы переспали, – пробормотала я. – Поэтому и сказал все, что сказал.

– Тебя это беспокоит? – спросил Харт, скользнув взглядом по моим голым ногам. Футболка была достаточно длинной, чтобы прикрыть мою задницу, но недостаточно длинной, чтобы я в целом выглядела пристойно.

– Еще недавно беспокоило бы, а сейчас нет, – ответила я. – После того как лицо подправят ботинками вдоль и поперек, чужое мнение о том, как надо жить, как-то перестает волновать. Буду жить как считаю нужным, и спать с кем считаю нужным. Единственное мнение, которое меня волнует, – это мое собственное. Ну и капельку твое, – добавила я.

– Надо же, – совершенно серьезно сказал Харт и протянул мне чашку кофе. – Чем я заслужил такую честь?

Он стоял напротив, залитый утренним солнцем, и все в его облике мне ужасно нравилось: его руки, его улыбка, то, как он смотрел на меня, прищурившись от яркого света.

– Всего лишь вытащил из ада, – ответила я.

Мы выехали на юг поздним вечером, когда темнота накрыла город и, казалось, весь мир. Слушали Лану Дель Рей и Шинейд О’Коннор, рассказывали друг другу истории, останавливались в придорожных кафе, покупали кофе и сэндвичи. Пока он вел машину, я украдкой разглядывала его профиль и руку, лежавшую на руле. Мне нравилось, как он ведет машину, как интересуется моим самочувствием, как он тут же сбросил скорость, когда я обмолвилась, что меня укачало и подташнивает.

Мне нравились короткие передышки, которые мы устраивали по пути. Я садилась на теплый капот и смотрела на звезды. Здесь они были совсем иные, не такие, как в городе: яркие и крупные, словно кто-то взял огромную кисть, макнул в белую краску и хорошенько прошелся по небу.

И звезды эти не знали ни печали, ни горя. Динозавры ходили по Земле – а они сияли. В море плавали мегалодоны – а они сияли. Кроманьонцы рисовали наскальные рисунки – а они сияли. Шумеры строили свои первые храмы – а они сияли. Древние египтяне высекали из камня сфинкса – а они сияли. Империи расцветали и приходили в упадок – а они по-прежнему сияли. Немые дети вечности – холодные и безучастные.

Теперь я, дитя двадцать первого века, лежала на капоте высокотехнологичного изобретения под названием автомобиль – и звезды сияли надо мной. Теперь были мертвы все динозавры и мегалодоны, шумеры и древние египтяне, ацтеки и кельты – так что мир стал моим.