Пёс, верный до мозга костей, крутится у ног. Я показываю рукой в сторону лачуги, и он, принюхиваясь, поворачивается мордой в ту сторону. Отпускаю его — он нюхает след, мой след, ведущий назад, к ней, оживляется и исчезает в темноте по пути домой. А я встаю и направляюсь к хижине.

Дверь поддаётся с лёгким скрипом. Внутри, в потрескавшемся каменном очаге, тлеют угли. На голом полу перед огнём, свернувшись калачиком, спят двое — бородатые, беззубые, пропахшие грязью и потом. Головорезы. Я сдерживаю низкий рык, поднимающийся из груди, и достаю нож. Воздух тяжёл, пропитан густой, тошнотворной вонью пота и секса. Из дальней комнаты доносятся приглушённые звуки, шлёпанье плоти о плоть. Трахаются.

Я опускаюсь на колени рядом с более крупным телом. Лезвие входит в горло легко, почти беззвучно, рассекая плоть и перерезая сонную артерию. Тёплая струя брызгает мне на лицо, а он только булькает, глаза расширяются в немой гримасе ужаса, руки судорожно хватаются за шею. Второй мужик ворочается, и я уже набрасываюсь на него. Он просыпается как раз в момент моего удара, инстинктивно отбивает руку, и в его глазах читается животный ужас и непонимание. Но он слаб, медлителен. Я сбиваю его с ног, валю на пол, и нож снова находит свою цель — толстую, пульсирующую вену на шее. Я рву лезвие взад-вперёд, уничтожая, пачкаясь в ещё больших потоках крови, прежде чем выдернуть. Сердце колотится в груди неистовым, ликующим ритмом.

Натаниэль.

Я знаю, он там. Практически чувствую его присутствие кожей.

Дверь в соседнюю комнату с лёгким скрипом поддаётся под напором моего плеча.

«Не сейчас, Джон,» — бурчит Натаниэль, напрягая голую, бледную задницу, движущуюся в такт его толчкам. — Ты же обещал, она сегодня моя…

В комнате тоже есть камин, его неровный свет выхватывает из мрака жуткую картину. На бедре Натаниэля алеет неровный, уродливый шрам — память о моей пуле. Я скалю зубы в беззвучном оскале, прежде чем наброситься.

Я вцепляюсь в его сальные, спутанные волосы и оттаскиваю от того, что лежит под ним. Его член с вульгарным хлюпающим звуком выскальзывает наружу. Один быстрый, цепкий взгляд на импровизированную кровать — и моё сердце замирает, сжимается ледяным тисками.

На грязных тряпках лежит девочка. Растрёпанные каштановые волосы, по щекам, залитым мерцающим светом огня, текут беззвучные слёзы. У неё нет груди, а между тонких бёдер — ничего. Ей нет и тринадцати.

«Не трогай мою сестру!» — хрипит он, пытаясь вырваться, оттащить меня от этого кошмара.

Рык, сорвавшийся с моих губ, полон такой первобытной ярости, что, кажется, сотрясает стены. Я швыряю его на пол. Он сопротивляется — всего лишь тщедушный подросток, но в нём столько концентрированного, немотивированного зла. В другой жизни, в том старом мире, такой парень мог бы гонять на велике с моим Роуди. Но здесь, сейчас, он — чудовище. Гребаный выродок.

Клинок вонзается ему в грудь — я целился в лёгкое. Слишком быстро. Слишком милосердно для него. Второй удар — ниже, в мягкое, податливое брюхо. Из его рта вырывается булькающий вопль, слеза страха смешивается со слюной. Я вновь и вновь погружаю нож в его тело, в бок, в живот. Он воет, хрипит, бьётся в конвульсиях, молит о пощаде, как последняя баба.

Когда он насиловал мою дочь, когда заставлял её кричать от боли и ужаса, когда крал её будущее, он не проявлял милосердия. Он просто брал. Брал, не думая.

Так что теперь беру я. Беру всё.

Его кровь заливает мои руки, тёплая и липкая. Я бью снова и снова, целясь в грудь, мечтая вырвать это чёрное, небьющееся сердце и сжать в кулаке. С кровати доносится прерывистый, детский плач. На мгновение я задумываюсь — убить ли и её? Но потом вижу в её глазах не страх передо мной, а ужас перед тем, что было. Она не просила этого. Они украли и у неё всё.

Он перестаёт дёргаться. Его рвёт алой кровью, тело бьётся в последних судорогах. Его лицо, искажённое мукой и беспомощностью, вызывает во мне лишь новую волну ярости. Я вгоняю нож ему в лицо.

Раз.

Ещё.

И ещё.

Клинок с глухим хрустом застревает между костями. Я дёргаю рукой с такой силой, что слышу отчётливый щелчок шейных позвонков. Нож высвобождается, и я откидываюсь на пятки, тяжело дыша. Тишина, наступившая после, обволакивает меня, как густой, прохладный туман, несущий невиданный покой. Тот, кто причинил боль моей девочке, мёртв. Уничтожен. Я чувствую, как по моим губам расползается улыбка. Широкая, неприкрытая, безумная улыбка одержимого.

Девочка всхлипывает. Я поднимаюсь во весь рост. Она отползает в угол, закутавшись в грязное одеяло. Я сжимаю рукоять ножа. Быстрее было бы перерезать ей горло, прекратить эти страдания раз и навсегда. Её губы дрожат, когда она смотрит на меня.

«Спасибо,» — её шёпот, едва слышный, падает в тишину комнаты, и что-то во мне смягчается, успокаивается.

«Сможешь выжить одна?» — мой голос хриплый от напряжения.

Она кивает, сжимая одеяло ещё крепче.

«Я забираю свою собаку,» — бросаю я резко.

Она снова кивает, и всё её тело мелко дрожит.