Нельзя выжить, когда вторая половина сердца истекает кровью. Они связаны — значит, и ты истекаешь.

Он рычит от наслаждения. Жар обжигает изнутри. Я снова молюсь о ребёнке. Когда любовь так сильна, так реальна — происходят чудеса.

Я хочу своё чудо.

Рид

Она рыдает на крыльце, её силуэт тает в чернильной темноте, а я отворачиваюсь и ухожу. Оставить её здесь — словно вырвать собственное сердце, но выбора у меня нет. Где-то там дышит, ходит по земле ублюдок, который избил мою дочь, надругался над ней и украл у неё ребёнка. Я найду его. Я выслежу и уничтожу. В её руках остаётся дробовик, простой и безжалостный аргумент против любого, кто осмелится приблизиться, — сначала выстрел, потом вопросы, если они ещё возможны. Еды и дров хватит надолго, хижина станет её крепостью. Я вернусь. Я должен вернуться.

«Я люблю тебя!» — её крик пронзает ночную тишину, цепляется за спину.

«И я тебя люблю», — бросаю я в ответ, последний раз машу рукой и растворяюсь в темноте.

За моей спиной тяжко щёлкает засов, ветка-задвижка падает на место — звуки, которые сейчас успокаивают бешеный стук сердца в груди. Так невыносимо тяжело уходить от неё. Рюкзак давит на плечи свинцовым грузом, а в руке, привыкшей к его форме, лежит холодная сталь сорок пятого калибра, готовая выплюнуть гром и свинец. Если встречу медведя — пуля между глаз. Но если увижу его, Натаниэля… Сначала обездвижу, лишу возможности бежать. А потом не спеша, смакуя каждый миг, сведу счёты с этой больной тварью.

Я иду сквозь ночь, и слух обостряется до предела, ловя каждый шорох, каждый скрип ветки, а мысли, непрошеные, уносятся в прошлое. С каждым прожитым здесь днём я всё глубже проваливаюсь в Девон. Это падение без дна, без конца, лишь нарастающая, всепоглощающая глубина. Не передать словами, насколько пугает эта всевластная сила, но я пленён ею, я одержим. Моё существо жаждет её до исступления. Покой найдётся только в её объятиях, целостность — лишь когда наши губы и тела сольются воедино. Моё счастье стало заложником её улыбки, её смеха. Еда, вода — всё это прах. Единственная пища, что поддерживает во мне жизнь, — это свет в её голубых глазах, сияние любви, обожания и тихой радости.

Они надругались над ней. Украли у неё так много — чувство безопасности, ребёнка, покой разума. И всё же, сквозь эту тьму она пробилась ко мне. В отличие от Сабрины, моя сильная, отважная девочка не сломалась — она искала меня, словно я был воздухом, которым она задыхалась. И я, чёрт возьми, жаждал её так же отчаянно.

Здесь, в дикой глуши, с каждым днём тают привычные нормы, всё, что считалось приемлемым в том старом, исчезнувшем мире. Когда жизнь сводится к простому выживанию, все эти условности забываются, отступая перед древними, первобытными инстинктами. Разум становится бесполезным грузом, ненужным органом. Правит сердце — голодный, эгоистичный зверь, что пожирает логику и подпитывается чистыми, необузданными желаниями. Моё сердце свободно. Его больше не держит в клетке чужих правил; его освободила любовь.

Я не знаю, сколько часов провёл в пути, но запах дыма от нашего очага давно растворился в холодном воздухе. Поднимается ветер, и он снова доносится до меня — едкий, чуждый. Я сжимаю челюсть. Я близко. Практически чувствую кожей присутствие врага.

Люди.

Они стали моими главными врагами.

В той хижине может и не быть насильника, но там есть другие — те, кто способен украсть то, что принадлежит мне. И за эту попытку они заплатят самой дорогой монетой. Никто не посмеет ступить на мою землю, никто не прикоснётся к моей любви.

Внезапный низкий рык заставляет меня замереть на месте. Взгляд впивается в густую тень меж деревьев. Волк? Звук похож. «Тише,» — бормочу я себе под нос, поднимая пистолет.

Рык стихает, сменяясь жалобным, знакомым поскрипыванием. Что-то щёлкает в глубине памяти. Охваченный внезапным предчувствием, я делаю шаг вперёд. Скулёж становится громче. Я опускаюсь на одно колено и похлопываю себя по бедру. «Иди сюда».

Из темноты, опустив голову и поскуливая, на тугой верёвке, петлёй врезавшейся в шею, выползает мой пёс. Бадди. Волна такого дикого, немого облегчения накатывает на меня, что я бросаюсь вперёд, обнимая его дрожащее тело. Он лижет мне лицо, скулит, виляет хвостом — чёрт возьми, он так же рад меня видеть. Нож быстро перерезает грубую верёвку. Я массирую вдавленную борозду на его шее, а он тычется носом в мою руку и тихонько повизгивает, уловив знакомый, единственный запах. «Она в хижине, парень, — говорю я, и голос звучит непривычно мягко. — Я отведу тебя домой. Но сначала нужно кое-что завершить. Я заставлю его заплатить».