— Как ты познакомился с женой, Виктор?

Он рычит.

— Я бы был здесь очень осторожнм, Костя.

— Я не боюсь тебя, Виктор.

— Это ошибка.

— Но я тебя уважаю. — Я улыбаюсь.

— Это чувство не взаимно. Продолжай.

Я пожимаю плечами.

— Ты забрал ее-я имею в виду свою жену, Фиону. Да? Чтобы расплатиться с долгом?

Его челюсть скрипит.

— Я знаю о тебе все… все о тебе…

— Я в курсе, — огрызается он.

— Это еще одна причина убить тебя, — ворчит Лев рядом с ним.

Я перевожу взгляд на него, потом на Николая.

— Федор был твоим отцом.

Лев молчит.

— В самом техническом смысле этого слова, — хмыкает Николай. Он подходит ко мне ближе и заглядывает в глаза. — Знаешь, я его застрелил.

Я киваю.

— Прямо в голову. И знаешь что? — Он улыбается. — Мне это понравилось. Это было освобождением, и я сделал бы это снова.

Мои губы складываются в линию.

— Тебя это злит? — Говорит Николай с улыбкой, испытующе глядя на меня.

Я спокойно встречаю его взгляд.

— В основном меня воспитывал Федор. Он был мне больше отцом, чем когда-либо был тебе, или, может быть, тебе тоже, — ворчу я, поворачиваясь к Льву.

Рука Виктора сжимается.

— Я бы очень, очень осторожно подбирал следующие слова…

— Так что, надеюсь, это придаст серьезности тому, что я скажу тебе, что одобряю, — тихо говорю я. Я снова перевожу взгляд на Николая. — Я знаю, что он сделал с твоей матерью. — Я хмурюсь. — Мне очень жаль. И я рад, что ты нашел свое завершение.

— Ты понимаешь, что я солгал ему, чтобы завоевать его доверие, чтобы хладнокровно выстрелить ему в голову. — Николай прищуривается.

— Если ты пытаешься добиться от меня реакции, то не добьешься, — рычу я. — Он был твоим кровным отцом. Он был тем человеком, который вырастил меня, избил, был газлайтером и превратил в щит из-за своей трусости. — Мои глаза сужаются. — Я сбежал из тюрьмы, чтобы отомстить за мысль. С тех пор я понял, что мысли, которые у меня были, были ошибочными и извращенными. — Я пожимаю плечами. — Я не оплакиваю человека, которого ты застрелил, Николай. И у меня нет ни малейшего желания мстить за него кому бы то ни было.

Молодой человек сжимает челюсти. Но он медленно кивает. Я перевожу взгляд на Льва. Он тоже медленно расслабляется. Только Виктор все еще кажется напряженным, все еще смотрит на меня, все еще наставляет на меня пистолет.

— Вик, — тихо говорит Лев. — Мы проследили путь Дмитрия до квартиры, в которой он работал. Там все, схемы моего сада на крыше, и пульты управления треножными пушками.

— Я знаю, — бурчит Виктор.

Лев кладет руку на плечо друга.

— Виктор…

— Назови причину, Костя, — тихо рычит Виктор. — Можете каяться сколько угодно. Но ты пришел за моей семьей. Ты навлек на них эту опасность. Ты забрал мою сестру, — его губы кривятся. — Я поступал гораздо хуже с людьми, которые гораздо меньше посягали на мое. Так что назови мне причину, по которой я не должен всадить тебе пулю между глаз прямо здесь и прямо сейчас. Одна гребаная причина, Костя.

Мне вообще не нужно времени, чтобы подумать об этом.

— Потому что я люблю ее.

У Виктора тикает челюсть.

— Я люблю Нину, Виктор. Целиком, всем, тем кто я есть. Потому что я люблю твою сестру и всегда буду защищать ее ценой своей жизни.

Его глаза сужаются.

— Она рассказывала мне о Москве. — Он медленно вздыхает — Это действительно ты убил ее приемного отца?

Я киваю.

— Да. И именно из-за нее я не умер в тот день.

Его ноздри раздуваются, когда он глубоко дышит.

— Зачем ты это сделал в тот день? Я имею в виду, что заставило вас пойти к ним в квартиру и убить его? Какая-то ссора у вас с ним была?

— Я сделал это ради нее.

Глаза Виктора сужаются.

— Не по тем же причинам, по которым я защищал бы ее сейчас, Виктор, — рычу я. — Она была ребенком. Я не был влюблен в нее, если это та темная дорога, по которой ты идешь в своей голове. Я сделал это в тот день, потому что знал, что уезжаю, возможно, навсегда. И в темном аду мира, в котором я тогда жил, она была единственной крупицей добра. Тот самый яркий свет, который разгонял тени.

Я вздрагиваю и сажусь на кровати.

— Я жил в доме через двор от нее. Мы никогда не разговаривали и не встречались. Но иногда она улыбалась мне, и мне казалось, что на секунду в этом мире осталась надежда.

Виктор хмурит брови.