Она краснеет. — Да, но это другое.

Я ухмыляюсь. — Да, почему это...

— Потому что ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как ты, — тихо выдыхает она.

Наши взгляды встречаются. Мои губы растягиваются в улыбке. Черт возьми, я не могу перестать улыбаться, когда она здесь, в моем мире.

Ривер краснеет и поворачивается к стене со встроенными полками у двери.

— Эй, как насчет музыки?

Она внезапно тянется к акустике Bluetooth, подключенной к моему ноутбуку, когда я резко сажусь.

— Черт, подожди...

Но она нажимает кнопку воспроизведения. Мгновенно вся спальня наполняется...

— Ладно, что это такое?

Я улыбаюсь, даже если испытываю легкий укол смущения из-за своего музыкального вкуса. Особенно для человека ее возраста. Я очень сомневаюсь, что она когда-либо слушала много русской народной музыки.

— Что, ты не фанатка Владимира Высоцкого? — Я саркастически ухмыляюсь.

Она пытается сдержаться, но ей явно трудно удержаться от смеха. Я ее не совсем виню. Высоцкий похож на русскую версию Джонни Кэша советских времен. Глубокий баритон с нотками кантри. Но это русское кантри, а не американское. Так что, по сути, Джонни Кэш поет как драматический злодей из Бонда при поддержке клезмерской группы — аккордеоны, тубы, все такое прочее.

Я слушал это дерьмо всю свою жизнь, и оно до сих пор кажется мне смешным.

— Можешь смеяться, у тебя не будет неприятностей.

Плотину прорывает. Ривер мгновенно воет от смеха. Слезы катятся по ее лицу, когда Владимир исполняет зажигательную балладу о ферме своей бабушки. Она краснеет, глядя на меня и вытирая слезы.

— Боже мой, это...

— Классика, — ухмыляюсь я.

— Ты действительно это слушаешь?

Я киваю, пожимая плечами. — Он был любимым певцом моего отца. Я вырос на этом дерьме.

Ее улыбка исчезает. — О, боже, теперь я чувствую себя полной задницей.

— Не надо. Это смешно и вызывающе. Но именно поэтому мне это нравится. — Я улыбаюсь, когда воспоминания о том, как я играл в углу кабинета моего отца, слушая этот материал, нахлынули на меня. — Я родился, когда Россия все еще была Советским Союзом. Ближе к концу, но все же. Это были не самые счастливые, солнечные времена. Но мой отец? — Я качаю головой. — Он родился во время Второй мировой войны. Он вырос в разгар холодной войны. Он был таким... — Я хмурюсь. — Скажем так, он был не из тех, кто улыбается. На самом деле, я могу сосчитать, сколько раз я видел его улыбку, меньше чем на десяти пальцах.

Трек Высоцкого выглядит комично, переходя от туб-бэнда к звучанию в стиле цыганского джаза.

— Но это? — Я хихикаю. — Ты не можешь не улыбнуться из-за этого.

Она ухмыляется. — Ты действительно не можешь. Звучит уморительно, о чем текст?

— Солдат, умирающий лицом вниз в окопе.

Ривер корчит гримасу. — Серьезно?

— Вот тебе и советский юмор, — Я хихикаю, когда песня заканчивается. — К твоему сведению, я вырос, слушая и другие вещи. Я стар, но не настолько.

Она хихикает и поворачивается обратно к акустике Bluetooth. Она начинает прокручивать треки. — Так что еще ты слушал в детстве? — Она поворачивается ко мне и ухмыляется. — Советские марши и еще группы на тубе?

— Уморительно. Я был ребенком восьмидесятых и девяностых. Мы слушали контрабандные записи Depeche Mode и Nirvana.

Она озорно улыбается. — О, значит, классический рок?

— Осторожно, — Я рычу, и она хихикает.

— На самом деле я люблю Depeche Mode. Хотя, когда дело доходит до гранжа, то больше Pearl Jam girl.

— Ну, никто не идеален.

Она снова хихикает. Боже, я никогда не устану от этого хихиканья. Я встаю, обнаженный, и подхожу к ней. Она прикусывает губу, глядя вниз на мою наготу. Но я прохожу мимо нее и переключаю на новую дорожку в динамике. Я поворачиваюсь и ухмыляюсь ей.

— Я надеюсь, ты готова к этому.

— К чему...

Русская народная музыка гопака разносится по комнате. Я мгновенно принимаю танцевальную позу — сидячее положение со скрещенными на груди руками. Мои ноги вытягиваются, бедра остаются под углом в девяносто градусов.

Ривер теряет рассудок. Она воет от смеха — слезы текут по ее лицу, когда она держится за бока. Я выкрикиваю куплеты под народную музыку. Я яростно брыкаюсь, сохраняя суровое выражение лица. Что чрезвычайно сложно, учитывая, как сильно она смеется.

Когда песня заканчивается, она буквально валяется на полу, смеясь, а слезы текут по ее лицу. Я улыбаюсь и отвешиваю театральный поклон. Ривер встает на ноги и, смеясь, падает в мои объятия. Она поднимает взгляд и все еще смеется, когда мои губы находят ее.

Но затем поцелуй становится глубже. Я стягиваю с нее полотенце и позволяю ему упасть. Ее тело прижимается ко мне, и ее смех переходит в тихий стон.