– Он согласен с условиями, завтра подписываем контракт, – хрипло шепчет Райан. – Я здесь, пока нужен тебе, но как только мы закончим дела… пожалуйста, считай это моим заявлением об уходе.

На следующее утро, подписав с Райаном документы и обустроив себе временный кабинет, я возвращаюсь на кладбище. Я не приезжала на похороны, и меня ежедневно снедает раскаяние. Небо застлано серыми облаками, когда я кладу куртку на землю и становлюсь на колени перед надгробием, включив на телефоне песню Pink Floyd «Wish You Were Here» и положив его рядом.

– Доминик, ты хоть представляешь, как сложно двадцатишестилетней белой женщине в деловом костюме достать в этом городе травку? Дискриминация существует, любовь моя. – Я достаю из кармана один из скрученных косячков и усаживаюсь на куртку. – А ты обвинял меня в суждении по наружности. Да люди практически бросились наутек. – У меня вырывается смешок. – Я вспомнила, что ты упоминал об Уэйне из минимаркета. Славный малый. До сих пор там работает. – Я поджигаю косяк и затягиваюсь, пока музыка убаюкивает меня до умиротворенного состояния.

Бесконечно долгие минуты я вспоминаю дождливые дни, которые мы проводили в его постели за чтением. Вспоминаю ослепительную улыбку, которую он дарил мне, когда знал, что никто не видит. Душу, которую он урывками мне раскрывал, способную на нечто большее. Чем дольше я нахожусь на его могиле, тем сильнее убеждаюсь в том, что Дом знал: отведенное ему на земле время будет недолгим.

«Брат, мы оба знали, что я не дотяну до тридцати. Береги ее».

Он знал.

«Чего ты хочешь в будущем?»

«Ничего».

Он не разрешал себе на что-то надеяться. Будучи истинным воином, Дом хотел, чтобы его оплакивало как можно меньше людей. И он позволил мне его любить. Я была девушкой, удостоенной чести сблизиться с ним так, как довелось немногим.

Я протягиваю руку и кладу ладонь на ледяной камень.

– Боже, я скучаю по тебе. Постоянно по тебе скучаю. Если слышу песню, которую ты мне ставил, или читаю хорошую книгу, ты первый, кому я хочу о них рассказать. – Не в силах больше терпеть жжение в глазах, даю волю слезам.

– Неважно, мудаком ты был или нет, но я тебя понимала. Я тебя понимала. Я тебя знала. Я каждый чертов день по тебе тоскую. Ты проиграл, Доминик, потому что не проходит ни дня, когда я бы тебя не оплакивала. – Всхлипываю, в груди горит, когда я наконец-то озвучиваю свою многолетнюю боль. – Почему? Почему ты просто не дождался помощи?

Щеки щиплет не только от слез, которые становятся горше, но и от нахлынувшего пронизывающего ветра. И тогда я вскидываю голову от понимания. Я довольно часто чувствовала такое в прошлом, и это неоспоримо, совершенно точно он.

– Я знаю, что ты здесь, – говорю я, сделав последнюю затяжку, бросаю косяк на траву и встаю.

Поворачиваюсь, почувствовав неизбежную искру, как только замечаю у ворот наблюдающего за мной Тобиаса. Очевидно, стоит он тут давно – его лицо покраснело от ветра. Он мучает меня одним своим видом. Тобиас такой же элегантный мужчина, каким был, когда я только с ним познакомилась. Переменчивый взгляд янтарных глаз, гладкие черты лица, квадратный подбородок. Густые волосы иссиня-черного цвета зачесаны назад, ни одна прядь не выбивается. Поверх костюма длинный серый плащ, дополненный кожаными перчатками. Знаю ли я Тобиаса до сих пор? Наши переглядывания подсказывают, что да, знаю, вот только он никогда в этом не признается.

Мы бесконечно долго смотрим друг на друга, пока я наконец не заговариваю:

– Хочешь знать, почему я здесь? – Поворачиваюсь обратно к могиле. – Я ведь так и не покинула этот город.

Ворота скрипят, когда он заходит на кладбище и, встав рядом со мной, смотрит на место, где покоится Доминик. И я знаю, что в эти минуты мы оба думаем о нем и мгновениях до того, как он нас оставил.

Грудь разрывает от боли, пока я пытаюсь вообразить, каково было Тобиасу хоронить брата. Пока силюсь представить, как собралась здесь толпа людей, которых я полюбила несколько лет назад, чтобы вместе оплакать его кончину, чего я была лишена.

– Мне приходится верить, что прощение возможно, потому что если нет… если я не… Тобиас, я не смогу так жить. Я ужасно хочу примириться с той наивной девчонкой, которой когда-то была. Не винить себя за случившееся, а…

Он качает головой, словно отметает эту мысль.

– Я безумно хочу двигаться дальше, как, похоже, удалось вам всем, – признаюсь я. – Хочу, но для меня это было невозможно. Мне так и не представилась возможность попрощаться, – давясь словами, говорю я.

На мгновение в его взгляде что-то мелькает, а потом лицо суровеет и на нем появляется безжалостное выражение. Именно этого я и ждала и именно этого не хотела.