— Пожалуйста, не называй меня так. — это едва слышный шепот, но он как удар кувалдой в грудину. — Я хочу встать. — слова дрожат, ее дыхание неровное.

Стиснув зубы, я делаю шаг назад.

— Позволь мне просто… — я провожу рукой по своим темным волосам. — Позволь мне сначала просто привести тебя в порядок, хорошо?

Я мягок в своих словах, и не знаю почему. Потому что это она, эта гребаная девчонка, этого не должно было случиться.

Она качает головой, по-прежнему не глядя на меня:

— Все в порядке, я справлюсь.

Она соскальзывает со стойки со стесненным выражением лица, и это похоже на то, как закрываются лепестки цветка, на то, как она закрывается. Не утруждая себя тем, чтобы вытереть с себя мою сперму, она засовывает ногу обратно в джинсы, вставляя ступню в ботинок. Ловкие пальцы застегивают джинсы, и она проводит руками по макушке, приглаживая растрепанные волосы на затылке.

Когда она заканчивает, моя челюсть трещит от давления на коренные зубы из-за того, что я так сильно стиснул зубы. Она сцепляет руки перед собой, и все, о чем я могу думать, это о том, что моя сперма пропитывает ее трусики, джинсы, все остальное внутри нее…

Я не знаю, что сказать, не знаю, что делать, а я всегда знаю, что делать.

Это была колоссальная ошибка.

Я облажался.

Я облажался.

— Ледин…

— Этого не должно было случиться. — резко говорит она с упреком в голосе, который, как мне кажется, направлен не на меня. — О боже мой… — слова произносятся шепотом, полные ненависти, опустошение заполняет комнату, как внезапное цунами. — Мне так жаль. — шепчет она, и, честно говоря, я не знаю, с кем она сейчас разговаривает. — Такая, такая глупая. — шипит она, и прежде чем я успеваю осознать, что происходит, ее раскрытая ладонь прижимается к голове сбоку, тыльной стороной ладони ударяя себя в висок, один, два, три раза.

— Поппи, Поппи, Поппи, остановись. — я бросаюсь вперед, сокращая небольшой промежуток, убираю ее запястье от лица, другой поднимаю руку, чтобы ударить себя в грудь, и я позволяю ей, наблюдая, как ее лицо искажается чем-то похожим на опустошение.

Сдавленный, хриплый крик вырывается из ее рта.

— Ты брат Линкса. — она задыхается при имени моего брата, рыдание застревает у нее в горле. — Ты его брат. — ее кулак снова ударяет меня в грудь, но уже без силы, ее кулак соскальзывает вниз, костяшки впиваются в мой пресс. — Ты его брат, а я просто долбанутая наркоманка, которая не может держать ноги сомкнутыми.

Я прижимаю ее к своей груди, обнимая крепко, защищающе, собственнически.

Как будто она моя.

Вот тогда она рыдает, и, как бы мне ни было неприятно признаваться в этом самому себе, это разбивает меня.

РАЙДЕН

— Кинг. — мой товарищ по команде Лэндон выкрикивает мое имя.

Я прекрасно слышу его даже сквозь ревущую толпу, пять тысяч фанатов кричат, когда я продвигаюсь вперед. Рассекая лед, когда мы передаем шайбу между нами, Лэн отдает пас Линксу, Линкс Хадсону, тот обратно мне.

Я не слежу за счетом, не знаю, выигрываем мы или проигрываем, я просто двигаюсь, мышцы напрягаются, кровь бурлит, адреналин бьет ключом. Следуя движениям, я могу играть в хоккей, не парясь, ведь всю работу выполняет мое тело, мной управляет мышечная память. Я делаю все, что в моих силах, чтобы мои мысли не возвращались к ней.

Я сильнее стискиваю зубы, впиваясь ими глубже в каппу, пока у меня не начинает болеть челюсть. Я поднимаю взгляд туда, где на трибунах сидит Рекс, мозг автоматически ожидает увидеть ее. Желает. Жаждит. Ее здесь нет. Я не видел ее больше недели.

Избегал ее больше недели.

Разразилась снежная буря, заставившая всех оставаться внутри, занятия отменили, Линкс остался с нами, но мы держались от нее подальше. Вчера был первый день возвращения, и она не появилась. Я знаю, что Линкс возвращается в их общежитие сегодня вечером, и знаю, что это просто для того, чтобы подразнить ее.

Я знаю, что он будет гребаным мудаком.

Я знаю, что буду гребаным мудаком.

Линкс воспринял новость хуже всех. Хлопает каждой дверью, через которую проходит, грохочет каждой кастрюлей, противнем и столовыми приборами, которые попадались ему в руки, и так жестко трахает Рекса каждую ночь, что мне не только приходится это слушать, но и смотреть, как Хендрикс, хромая, ходит по дому следующим утром в течение целой чертовой недели.

Я катаюсь по льду, не обращая внимания ни на что, кроме постукивания клюшки по катку, когда лезвия моих коньков прорезают поверхность.