Там, где он прикасается ко мне сейчас, царит тусклость, только ментальное осознание причиняет мне вред. Я чувствую, как он снова толкается у меня между ног, пальцами на внутренней стороне бедра, пытаясь проникнуть в меня. Жестче, злее. Его хватка на моем бедре — это тяжелое давление, движение его бедер, то, как двигается матрас под ним, когда он переставляет колени, — все это вызывает у меня желание вырваться.

Только я ничего не чувствую.

Кругом паника.

Это проявляется, как красная паутина, в белках ее красивых голубых глаз.

Она что-то говорит мне, но я ничего не слышу, так как мои ногти впиваются в тыльную сторону ее ладони, прижатой к моей маленькой груди. Она отталкивает меня назад, приложив палец к своим красным губам, верхняя из которых имеет форму сердечка. Она прижимает меня к задней стенке кухонного шкафа, давя на плечо, заставляя сесть. Я ударяюсь задницей о дерево подо мной, колени подтянуты к груди, но я не отпускаю ее руку, и она отдергивает ее, оставляя меня с окровавленными пальцами на пухлых руках.

Дверь за мной закрывается, и я дышу тяжелее, мои глаза широко открыты, я пытаюсь что-нибудь разглядеть в темноте.

Я молчу, когда слышу, что говорит мама, но она слишком далеко от меня, чтобы расслышать, это.

Раздается глухой стук, а я не двигаюсь. Это постоянный звук, и моя мама плачет.

Тук, тук, тук.

Снова, и снова, и снова, а потом раздаются крики.

В панике я толкаю дверцу шкафа. На кухне тоже темно, когда она открывается, и когда мама впервые втолкнула меня в этот шкаф, снаружи было светло, солнце пригревало, когда его лучи падали через арочную стеклянную крышу.

Я поднимаюсь на ноги, мои руки холодеют на плитке, когда я пытаюсь встать, отряхивая их от платья. Я выглядываю из-за угла стойки, смотрю в коридор, вцепившись пальцами в край буфета.

— Мамочка? Мама? — шепчу я, и мой голос эхом отдается в темном доме.

Я становлюсь выше, выпрямляя спину, веду себя храбро, даже несмотря на страх.

— Мамочка? — теперь я говорю это "храбрее", зная, что она будет храброй и придет и найдет меня. — Мамочка, — я улыбаюсь, несмотря на темноту, потому что замечаю ее, лежащую на полу… — Мамочка! — я хихикаю: — Что ты делаешь, лежа в коридоре?

Приближаясь, я упираю руки в бедра, склонив голову набок и улыбаясь.

— Мамочка, почему ты… — мои босые ноги ступают во что-то липкое и холодное.

Нахмурившись, я поднимаю одну ногу, пытаясь разглядеть, что это такое, прикасаюсь к ней рукой и, когда подношу ближе к лицу, вижу, что это. Кровь. Как когда я порезала колено, но ее много на ногах, а пальцы я не порезала. Я отступаю на шаг, вглядываясь в деревянный пол, такой толстый, темный и холодный, нарисованный вокруг головы мамы.

— Мамочка? — моя нижняя губа дрожит, и я пытаюсь быть храброй, но слезы текут по моим щекам, и я пытаюсь смахнуть их, но не могу поднять руки.

Раздается глухой удар, но я не двигаюсь. Это постоянный звук, и я слышу, как моя мама плачет, хотя ее глаза широко открыты и смотрят вверх, а на щеках нет слез.

Тук, тук, тук. Я слышу это, не уверенная, откуда доносится стук, и зажимаю уши руками. Но он не прекращается, этот глухой стук.

Тук, тук, тук.

Снова, и снова, и снова, а потом просто крики.

Этот крик — мой.

ЛИНКС

Я чертовски ненавижу братства, но, услышав признание Поппи ранее, когда я вернулся в общежитие с Кингом после тренировки, ее друзья не захлопнули дверь у нас перед носом, приложив палец к губам, чтобы мы замолчали. Они обе выпытывали ответы у нашей девушки, чтобы мы могли послушать из зала, услышать, что она на самом деле чувствует. И все это без ее ведома.

Это то, что привело меня сюда.

Я хотел задушить ее, когда она закинула эти таблетки себе в рот, но твердая рука Кинга на моей груди — единственное, что меня остановило, но потом она упала на ковер, и я не стал вмешиваться. Я бы сделал только хуже. Она почувствовала бы себя преданной своими друзьями. И я больше никогда не хочу делать ей ничего хуже.

Эмма подробно рассказала мне, где они будут, но отправила сообщение только после их прибытия, предположительно, чтобы я не пытался полностью помешать Поппи выйти. Чего я бы и не пытался делать, но Эмма просто защищает свою подругу, и я не против. Это значит, что у нее есть кто-то порядочный на стороне. Кроме того, я мог бы найти вечеринку ровно за десять секунд. Мне бы нужно было всего лишь поспрашивать, совершить двенадцатисекундную прогулку, но в нынешнем виде я ждал, как и обещал, как на иголках, пока не придет сообщение.