Несколько ночей спустя дела в цирке идут своим чередом. Несмотря на нападение и человеческие жертвы, нам удалось отремонтировать то, что мы могли, и заменить то, что мы не смогли. Все еще ощущается пронизывающая грусть из-за потери друзей и семьи, но даже это не может развеять волнение перед сегодняшним шоу.

Цирк полон семей и любопытных горожан, которые горят желанием увидеть шоу и уродов, о которых их предупреждали. Они всегда смотрят на нас свысока, но волнами стекаются посмотреть на наше выступление. Я думаю, что большинство людей жаждут того, что у нас есть, и из-за того, что они не могут получить это сами, они называют нас уродами, но если бы у них была возможность, они бы в секунду бросили все и присоединились к нам. Цирк Обскурум не для всех, и присоединиться к этому цирку совсем не то, что присоединиться к другим, но они этого не знают. Им все еще любопытно. Они по-прежнему каждую ночь раскрывают свои сердца и ненадолго забывают, что мы должны быть изгоями.

Сегодняшний вечер ничем не отличается. На трибунах больше детей, чем обычно, только потому, что детям разрешили посмотреть. Я замечаю среди них Мелвина, выражение его лица такое же взволнованное, как и у всех остальных, когда трибуны заполняются. Сегодня вечером мне так же не терпится увидеть шоу. Харт обещал, что мне нужно будет кое-что посмотреть, и вот я здесь, с нетерпением жду, какой новый номер придумал один из них. Они никогда не прекращают добавлять номера в свое шоу, постоянно репетируя. Буквально на прошлой неделе Клаб достал свою мишень и посадил туда кого-то из толпы, после того как я отказалась принимать участие в этом. Я никак не могла справиться с этим на публике, однако мне пришлось потереться бедрами друг о друга, когда он метал ножи, а она кричала, и эта сцена напомнила мне о том времени, когда я была привязана к колесу. Женщина выглядела не менее чем возбужденной, когда он помогал ей слезть, но он лишь направил ее обратно в толпу, бросив понимающий взгляд в мою сторону. Позже тем же вечером он пристегнул меня ремнями к колесу и проделал то же самое, хотя и с некоторыми изменениями.

Возможно, Клаб добавил в свой номер новые ножи, или, может быть, Харт поставил хореографию другого опасного, высокого полета номера. Спейд мог бы научить Свободу новому великолепному трюку. Как бы то ни было, мне не терпится увидеть это, сидя на краешке своего стула. Когда Даймонд выходит, чтобы начать шоу, я трепещу от того же возбуждения, что и толпа, мои пальцы сжимаются на свободной юбке вокруг бедер.

— Добро пожаловать, дамы и господа, — воркует Даймонд, — уроды и бунтари, грешники и святые в Цирк Обскурум. Сегодня вечером у нас для вас совершенно особенное шоу, которое заставит вас заерзать на своих местах — от дискомфорта или желания, это ваш выбор.

По толпе проносится шепот, когда он улыбается, взгляд приторный и зловещий, но затем он встречается со мной взглядом, и я знаю, что меня ждет настоящее шоу. У Даймонда кое-что припрятано в рукаве, и это для меня, и только для меня. Я сильнее сжимаю юбку. Какой секрет они хранили и как им удалось его сохранить?

Шоу продолжается. Клаб разыгрывает свой номер с глотанием шпаги, а затем выбирает кого-то из толпы на колесо. На этот раз это не менее возбуждающе, но это не ново. Это не то, что предназначено для меня.

Спейд выходит со своими животными и устраивает такое невероятное шоу, что я хлопаю вместе со всеми остальными. Его взаимодействие со Свободой всегда было моим любимым. Между ними существует уважение, связь, которую я никогда не видела ни у кого с диким животным. С таким же успехом они могли бы быть семьей. Толпа впечатлена не меньше меня, она охает и ахает при каждом трюке.

Когда Харт выходит с другими гимнастами на трапеции, я думаю, что это, должно быть, оно, но хотя Харт делает несколько новых движений, которых я раньше не видела, это, похоже, не является сюрпризом. Только когда они начинают выдвигать большую сцену, я наклоняюсь вперед. Я никогда раньше не видела этого хитроумного устройства. Оно огромное и круглое снизу, с большими металлическими лепестками, выступающими, как цветок. Когда Даймонд выходит без куртки директора манежа, мои брови взлетают вверх.

Что это?

— Вам нравится темнота? — Даймонд спрашивает в микрофон.

Толпа разражается радостными криками и свистом. Несколько женщин визжат от пронзительного возбуждения, от которого у меня болят уши. Мой взгляд по-прежнему прикован к Даймонду.

— Хорошо, — мурлычет он. — Потому что мы собираемся глубже погрузиться в ваши грехи. Мне понадобится кто-нибудь из толпы.