— Может быть, для тебя, — бормочу, и он посмеивается, прижимаясь к моему уху, от чего меня пробирает дрожь.

— Веди себя хорошо, Талли. А теперь расскажи мне все, что они делали сегодня. — Он целует меня в точку пульса, и мне трудно сосредоточиться, когда он каждый раз прижимается к моей спине, но я рассказываю обо всем, что произошло, и когда заканчиваю, желание пропадает, сменяясь беспокойством и гневом.

— Мне очень жаль, Талли, — пробормотал он, крепче прижимая меня к себе. — А теперь давай вместе разберемся с проблемой. — Мы так и делаем: начинаем прорабатывать варианты побега, как и тогда, когда работаем бок о бок, и это дарит мне чувство спокойствия, которое я могу получить только от Катона.

Мы как раз взвешивали все «за» и «против» того, чтобы я работала и не работала, когда дверь камеры открывается и срабатывает его ошейник. Катон отбрасывает меня, чтобы я не пострадала, и я беспомощно наблюдаю, как он корчится в агонии.

— Пойдемте с нами, и я его выключу, — кричит охранник.

Бросив последний взгляд на Катона, поспешно покидаю камеру, чтобы выключили ошейник. Оказавшись снаружи, я бросаю взгляд на двух охранников.

— Выключите его сейчас же, или я никуда не пойду, — рычу я.

Они хихикают, но выключают, и я расслабляюсь.

— На твоем месте я бы не стал выдвигать требований, девочка. Похоже, у босса кончилось терпение по отношению к тебе.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, отстраняясь, пока они ухмыляются.

— Это значит, что если ты не хочешь работать или ублажать монстра, то Хейс отдаст тебя тому, кто это сделает.

КАТОН

Подачу тока в ошейнике отключают, и я обессиленно падаю на пол. Каждый раз, когда они это делают, раны раскрываются, не давая им времени полностью затянуться. Мне больно, но не так сильно, как от того, что у меня снова забрали Талию.

Я ненавижу это. Чувствую себя беспомощным, бесполезным.

Она моя спутница жизни, и я не могу защитить ее. Меня снова заперли, как зверя, снова держат в клетке, и обычно этого было бы достаточно, чтобы отправить меня в дымку, но зная, что я ей нужен, я пока держусь.

Но они продолжают забирать ее у меня, и это заставляет меня быть на грани, пока я мечусь по камере, гадая, что же сейчас происходит.

Думай, Катон. Разберись в проблеме.

Ее голос звучит у меня в голове, когда наношу удары по стенам и реву.

Думай.

Она нужна им живой. Им нужен ее ум. Им нужны исследования.

Это значит, что она в безопасности.

Я говорю себе это снова и снова, но это не ослабляет мою потребность в паре. Я просто злюсь, а мой звериный нрав стремится добраться до нашей подруги и убить тех, кто посмеет к ней прикоснуться. Она моя.

Не могу поверить, что она не знала. Я горько усмехаюсь. Какой же я дурак. Я должен был проводить с ней каждую свободную минуту, показывая, что она значит для меня и как сильно ее люблю.

Я больше не совершу этой ошибки. Она никогда не будет сомневаться в своем месте в моей жизни или в том, что я принадлежу ей, а она — мне.

Ошейник снова жужжит, опуская меня на колени. С рычанием я борюсь с током. Каждый раз, когда они его используют, я все больше привыкаю к нему, и на этот раз я остаюсь на ногах, борясь с агонией, когда дверь открывается. В комнату вваливаются десять человек с оружием.

— Веди себя хорошо, и мы его отключим. Будешь плохо себя вести, и крошка человечек, которого ты так любишь, будет передаваться между охранниками, пока от нее ничего не останется, — рявкает один из них.

Я рычу, но заставляю себя расслабиться и не нападать на них.

Они причинят Талии боль, чтобы добраться до меня, и я никогда не позволю этому случиться. Я переживу все, что они захотят со мной сделать. Я уже делал это раньше и сделаю снова ради нее.

Они отключают ошейник и, направив на меня пистолеты, медленно выводят из камеры. Я веду себя хорошо, несмотря на то, что мне хочется разорвать их на куски за то, что они просто говорят о ней. Мы идем медленно, так как они не хотят убирать оружие, но, в конце концов, меня приводят в комнату, похожую на мою камеру, только здесь есть стеклянная стена с наблюдательным пунктом, где стоит ученый с жестокими глазами.

Я игнорирую его, когда мне приказывают лечь на металлическую кровать. Я так и делаю, положив руки на подставки, и через мгновение металлические ленты охватывают мою грудь, руки, ноги и шею, удерживая меня неподвижно, пока охранники отступают к стене.

Идиоты.

— Мне нужно полное обследование. Давайте посмотрим, как повлиял ее образ жизни, — говорит доктор, его голос как бы бормочет через стекло. Я смиряюсь с тем, что стану их лабораторной крысой, прикусываю язык и сдерживаю рычание, пока у меня берут кровь.