Моя ладонь сжала простынь в кулаке и я держался изо всех сил, чтобы сейчас же не убраться отсюда, не забрать её отца из постели своей любовницы и не зарубить его на той же ферме, чтобы после сделать пугало для кукурузного поля.

– Я не знала, что лежало в моей тарелке, когда села за один стол с ними. Только когда кусочек мяса попал в рот я почувствовала неладное, но не предала этому значение. Она была сладкой. Похожа на говядину.

Амелия издала странные звуки, будто подавилась или в её горле пересохло, но отвращение к сказанному читалось в каждом её слове.

– Папа решил поделиться ингредиентами блюда только после того, как я опустошила половину своей тарелки.

Я даже не мог представить, что она чувствовала.

– Меня тошнило. Долго. Очень долго. Я плакала от боли в желудке, безудержно опустошая его. Плакала, потому что мой единственный друг был мёртв и я… съела его.

Амелия выдохнула, беря паузу. Я слышал скрытую боль в её голосе. Слышал подступающие слёзы, из-за которых она решила замолчать на время и поэтому не тревожил её. Я был просто благодарен за то, что она решила поделиться этим со мной.

Больше никакой еды после шести часов. Я скажу ребятам, чтобы они устраивали посиделки где угодно, но не не здесь, потому что один запах, витающий по дому, заставлял её вспоминать.

И никаких свиданий в ресторане.

Получается, когда она покинула меня тогда, ей было плохо. Её тошнило?

– Папа решил, что это будет действенным уроком для меня. И он был прав, – кивнула она. – Родитель не справляющийся со своим ребенком всегда приходит к одному – напугать его. Поэтому теперь, каждый раз глядя в тарелку, я думаю, что в ней?… Или кто?

– Амелия…

Я потянулся к плечу девушки, но не дождавшись моего прикосновения, она подпрыгнула с кровати и нажала на выключатель света со своей стороны.

– Пора спать, – резво, будто только что её голос не срывался от комка слёз, проговорила она, а затем, так и не поворачиваясь ко мне, улеглась под одеяло со своей стороны.

Я кивнул, будто она смотрела на меня.

Может сейчас мне и, правда, не стоило ничего говорить. Я был уверен, что эта история была не единственной между отцом и ней, поэтому, чтобы не ранить её лишний раз, решил промолчать.

Затем следом за ней забрался под одеяло и уставился на закрытый шкаф сквозь темноту, не имея возможности перестать думать о том, как она пережила эту трагедию одна.

Чем он угрожал ей, когда объявил, что она должна стать моей женой? Собирался зарубить всю ферму вместе с людьми и подать ей на обед?

Честное слово, лучше ему не искать встреч с нами, иначе я отрублю ему руку, засуну её в его глотку и заставлю съесть прямо при мне.

Теперь многое в поведение Амелии имело логический смысл.

Её вегетарианство, кража лошадей с ипподрома и недоверие к каждому, кого она встречала на своём пути. Случись со мной такое, я бы стал относиться ко всему с таким же подозрением.

Рядом послышалось шмыгание носом и я медленно закрыл глаза, понимая, что Амелия плакала рядом со мной. Я уже открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы успокоить её, и хотел развернуться лицом к ней, но девушка сделала это раньше меня. Она прижалась ко мне сзади, её ладонь легла на мою талию, а затем проскользнула под руку и устроилась на груди.

Девушка старалась не издавать звуков, но я слышал её тяжелое дыхание и редкое кряхтение, вызванное слезами, забившими горло и нос.

Я не шевелился. Моментом даже забыл, как дышать. Только сердце билось о её ладонь, говоря ей, что я был жив.

Она… Она обнимала меня?

Боясь спугнуть Амелию, я не ответил на её объятия, притворяясь, будто уже спал.

Сегодня она сделала большой шаг для себя, раскрыв мне часть своей боли, поэтому мне хотелось, чтобы она не переживала о том, что я знал, что сейчас она нуждалась в контакте со мной.

– Спасибо, – прошептала она.

Это была плохая идея. Или не совсем?

Я нервно грызла трубочку, которую вытащила из своего стакана с соком, не прекращая думать о вчерашнем вечере.

Сантьяго отомстил за меня, хотя я даже не просила его об этом. После, дома, мы шутили друг над другом и совсем забыли о словах моего отца, пока я не решила признаться ему, почему именно так сильно ненавидела его.

Но когда слёзы стали душить меня, приняла решение прекратить. Они остановили меня от того, чтобы продолжить рассказывать Сантьяго подробности моих взаимоотношений с отцом.

Но не от объятий с ним.

Ладонь всё ещё покалывало в тех местах, где тепло его груди передавалось мне. Я заснула так быстро, что даже не заметила, как перестала плакать. А Сантьяго… не знаю. Помнил ли он что-то? В тот момент он спал, но позже? Когда он проснулся, я всё ещё обнимала его?