— Карина, тебе не нравится здесь, понимаю, — обращается ко мне Давид. — Но очень надеюсь, что ты привыкнешь к этому дому и к его порядкам. Скоро мы станем семьёй, и я постараюсь сделать всё, чтобы тебе было здесь комфортно.

— Спасибо, — отвечаю я.

Ладно, послушаюсь совета папы. Может, и правда мне здесь понравится.

Я медленно отвожу взгляд к окну, за которым раскинулся ухоженный сад с аккуратно подстриженными кустами и цветущими клумбами. Яркие краски природы кажутся сейчас до боли чужими. Эх…

Позади нас с мамой раздаются размеренные шаги. Я поворачиваю голову, и тут же встречаюсь взглядом с пронзительными зелёными глазами, от которых по спине пробегает ледяной озноб.

Что он здесь делает? Господи, откуда он тут взялся?

В груди нарастает паника, граничащая с самым настоящим отчаянием.

Хочется бежать и кричать во всю голосину от страха и паники. Но я застываю на месте, будто пригвождённая к стулу этими немигающими прищуренными глазами.

Мама… она улыбается этому человеку. Улыбается так тепло и непринуждённо, словно перед ней не тот парень, который несколько дней назад превратил мою жизнь в кошмар.

Он неспешно обходит стол и садится напротив нас. Его тяжёлый и даже осязаемый взгляд упирается в меня, и я чувствую, как воздух между нами сгущается, становясь густым.

— Добрый вечер, Ашер, — произносит мама, и её голос звучит радостно.

Она знала? И ничего мне не сказала?..

— Помнишь Карину? — спрашивает она у этого ненормального. — В детстве ты с твоим папой жил несколько месяцев напротив нашего дома.

— Не припоминаю, — отвечает он, скользнув взглядом по моим открытым плечам, от чего на коже осталось неприятное покалывание.

— Вы были тогда ещё детьми… Очень надеюсь, что вы поладите друг с другом, — улыбается мама.

Поладим? О нет! С ним мы точно никогда не поладим.

С трудом сдерживаю дрожь в пальцах. Особенно когда он продолжает буравить меня этим ледяным и убийственным взглядом.

Теперь всё становится на свои места. Этот псих — племянник Давида. И он живёт в этом доме. Живёт там, куда меня только что привезли, где мне теперь придётся находиться каждый день, каждую минуту.

Первым порывом хочется выбежать из‑за стола, схватить телефон и немедленно позвонить папе. В деталях представляю, как буду говорить ему дрожащим голосом, что мне здесь невыносимо, что я просто не смогу жить в этом доме. Мысленно репетирую, как буду умолять его поговорить с мамой, найти какие‑то слова, которые изменят всё. Но тело будто приковано к месту, я не в силах даже шевельнуться. Единственное, что удаётся, судорожно пытаться сделать глубокий вдох, не отрывая взгляда от глаз Ашера.

В его зелёных глазах я замечаю яркие жёлтые искры, которые хороводом мелькают всего секунду в зрачках, угасают, оставляя за собой мрачный след. Внутри меня всё леденеет, покрывается какой-то ужасающей неизвестностью.

Кажется, моё состояние не ускользает от маминого внимания. Её тёплая ладонь обхватывает мои заледеневшие пальцы, а в глазах читается тревога.

— Карина, тебе плохо? — спрашивает она, сжимая мою руку с такой силой, пока я неотрывно таращусь на парня, сидящего передо мной.

Ашер вообще не испытывает никакого дискомфорта. Вальяжно откинулся на спинку стула, в глазах читается неприкрытая ненависть, направленная на меня, а на губах едва заметная ухмылка. Он будто бы и не удивлён совсем. Словно он знал заранее о том, что моя мама является невестой его дяди. И что я перееду в этот особняк…

Это осознание лишает меня дара речи. Горло словно сковано, ни слова, ни даже слабого звука не удаётся выдавить. По всему телу расползаются ледяные мурашки, проникая в каждую клеточку.

— Карина… — вновь зовёт мама, её голос дрожит от беспокойства.

— Я… нормально, — с огромным трудом выдавливаю из себя, заставляя губы шевелиться.

Перевожу взгляд на маму и замираю, потому что её лицо стало бледнее мела. В её глазах столько страха и тревоги за меня, выглядит так, словно готова вот‑вот потерять сознание.

— Точно? — переспрашивает она.

— Точно, — повторяю я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле вовсе не чувствую.

Она медленно тянется к стакану с водой. Её рука дрожит так сильно, что слышно, как стекло стучит по столу. Она делает несколько торопливых глотков, а затем с видимым усилием ставит его на место.

— Мам, ты побледнела, — говорю я, замечая, как её розовые губы стали почти синими.

Вижу, как она слабо улыбается. Давид встаёт из-за стола, возвышается над мамой и придерживает её за плечи.

— Немного перенервничала, и стало душно, — произносит она слабым голосом.