Я хотел знать, играла ли она для меня.

Если золотые яркие ноты были о нас.

С Еленой никогда не было так просто, как если бы я просто спросил ее об ответе. Как музыку из клавиш, ее нужно было вытягивать искусными руками.

Поэтому я не сказал ни слова, пересекая комнату тихими, нетерпеливыми шагами. Вокруг нас нарастал громкий шум, поэтому она не заметила, когда я остановился в двух шагах от нее, чуть качнувшись назад в своей черной рубашке.

Я не хотел мешать исполнению сонаты, но мои руки горели, и единственное, что могло потушить огонь, это прохладное прикосновение ее кожи к моей. Нежно я провел кончиками пальцев по ее стройным плечам, по мышцам и собрал в ладони ее винно-рыжие волосы.

Она не дрогнула.

Казалось, мои прикосновения только подстегнули ее к кульминации песни, ее пальцы, словно вода, несущаяся по клавишам, превратились в поток звуков.

Я перебросил тяжелые волосы на одно плечо, обнажив длинную белоснежную линию ее шеи.

Мне нужно было знать, отбивает ли пульс, пульсирующий под кожей, ту же татуировку, что и ноты, которые она играет, поэтому я наклонился и прижался губами к ее шее. Теплый, цветочный аромат Шанель № 5 благоухал на ее атласной коже. Такой легкий на мягкой коже, что я почти не чувствовал его, проводя губами вверх и вниз по нежному горлу.

— Sei bellissima ^[134], — прошептал я, касаясь языком трепетной точки пульса.

Это была привычка, которую я сформировал в ней, потребность чувствовать биение ее сердца, чувствовать, как женщина, которая считала себя сделанной изо льда, пылает в огне.

Между лопаток пробежала мелкая дрожь, но пальцы не упустили свою возможность.

— Ты играешь для меня, lottatrice ^[135] ? Потому что это звучит как самая сладостная песня капитуляции, — продолжал я низко над ее ухом, зубы скользили по ее горлу.

Мягкое дыхание вырвалось из ее приоткрытых губ. Они не были накрашены красной помады, а были естественного оттенка, как спелая слива, которую я хотел втянуть в свой рот.

Соблазнение Елены было завораживающим. Я запутался в тех же механизмах, которые использовал, чтобы успокоить ее, завороженный ее тонкой, запоминающейся реакцией на малейшее прикосновение, на самую невинную фразу.

В ней имелась такая тоска, глубокий источник, который до сих пор, до меня, оставался неиспользованным.

Одурманивающе знать, что у меня есть доступ ко всей этой дремлющей чувственности.

Мои пальцы прошлись по обеим сторонам ее шеи, по длинным выступающим косточкам ключиц и по коже груди. Она прижалась ко мне, вытягивая музыку из фортепиано, а я вытягивал удовольствие из нее, в тандеме подгоняемые каким-то невидимым ритмом.

Тоненькие бретельки удерживали шелковую ночную рубашку с кружевной окантовкой на ее плечах.

Я спустил одну из них под указательным и большим пальцами.

Щелчок.

Едва слышный шепот в музыке.

Ткань соскользнула вниз по сгибу ее груди на колени, обнажив вершину соска, украшающего мягкую выпуклость.

Щелчок.

Другой сосок поддался, полностью обнажив грудь.

Тем не менее, она играла.

— Bene, Elena, suona mentre io suono te ^[136], — сказал я ей.

Мои руки проследили нижнюю часть ее груди, исследуя выпуклость, прежде чем я взял их в свои большие ладони. Румяные соски оказались между костяшками моих пальцев, и я осторожно ущипнул их.

Затем, когда она вздохнула, пропустив ноту, я сделал это снова.

Уже не так нежно.

Она втянула воздух между зубами.

Я уткнулся носом в ее ухо, вдыхая пьянящий женский аромат. Это заставило мой член в знак протеста напрячься в брюках.

Никогда еще женщина не оказывала на меня такого влияния.

Потому что Елена была не просто великолепна. Каждый ее аспект очаровывал меня. Я чувствовал себя исследователем, открывающим новые земли, когда перекатывал в пальцах ее соски и слегка царапал короткими ногтями выпуклости ее грудей. Каждое ощущение, которое я извлекал из нее, было чертовски удивительным.

— Я буду трахать тебя вот так, — мрачно пообещал я ей, мое возбуждение превысило темп ее песни и стало слишком сильным, чтобы продолжать в том же духе.

Я все еще чувствовал, как немыслимо плотно сжимаются ее стенки вокруг меня, когда я входил в нее. Как она кричала при оргазме, грубая аллилуйя шока и благоговения. То, как она пульсировала вокруг меня, прижимая к себе, словно любое пространство между нашими телами было невыносимо.

Я был полностью поглощен потребностью снова оказаться внутри нее.