Потому что, как бы его слова ни ранили меня, мне было бы еще больнее видеть, как он терзается обвинениями. Был также тот факт, что я знала, что наступит день, когда ему придется выбирать: оставить меня ради аскетической жизни в праведности или стать плохим, чтобы присоединиться ко мне в греховном веселье. Я не хотела подталкивать его к этому решению ни сейчас, ни когда-либо, потому что, как бы я ни хотела, чтобы он выбрал меня, я знала, что он никогда этого не сделает.

Мы подъехали к деревянным воротам его дома, обширного участка земли, много лет принадлежавшего семье Дэннеров и подаренного ему отцом, потому что он ненавидел грязь и удаленность от города. Это был невысокий дом в стиле ранчо, который почти напоминал амбар, две двери гаража и входная дверь были похожи на двери того же амбара, деревянная обшивка была выкрашена в маслянисто-желтый цвет, а глубокое крыльцо по периметру белого цвета с завитыми деталями. В сотне ярдов за домом слева был красный амбар, где Дэннер держал своих двух лошадей, Вождя и Красавицу, и пустой бассейн, который он так и не удосужился восстановить.

Ему это не так уж и нравилось.

Это был семейный дом, и, несмотря на доблестные усилия женского сообщества Энтранса, Дэннер все еще оставался холостяком и ему было всего двадцать шесть лет, он только что закончил обучение в КККП и был готов сделать себе имя в своем родном городе.

Это был дом ковбоя-шерифа, так что он мне нравился.

Я даже помогла ему выбрать несколько предметов мебели, когда он въехал сразу после Кинга, и я вернулась домой с отцом, когда ему было двадцать, и с тех пор я была там много раз, особенно после того, как плохо себя вела или попадала в беду, и он бросался спасать меня.

Он отвел меня в спальню для гостей и закрыл дверь прежде, чем я успела на него зарычать или поблагодарить. И то, и другое было плохой идеей по разным причинам, но его гнев заставил меня чувствовать себя опустошенной и неправильной, как будто малейший ветерок заставил бы меня сдаться.

Я громко вздохнула, потирая тупую боль надвигающегося похмелья между висками, и решила, что душ, вероятно, поможет. Я стряхнула одежду, оставив ее разбросанной по всей комнате, как будто это был мой дом, потому что, проведя тут так много времени и чувствуя к Дэннеру то, что чувствовала я, так оно и было. Я прошлепала голышом в соседнюю ванную и сказала музыкальной системе включить «I Hate Myself For Loving You» так громко, что стены сотрясались вокруг меня, когда я зашла в душ под брызги.

Я намылила свое тело, думая о том, какими сильными были руки Дэннера, какими твердыми они будут ощущаться, сжимая мою маленькую грудь с розовыми сосками, пальцы, натертые мозолями от игры на гитаре. Мои соски набухли, когда я провела мокрой рукой вниз по животу по мягкой спутанности волос, которую я держала на своей киске, а затем еще ниже, к скоплению влаги в моем центре. Я провела пальцами по своим шелковистым складкам, представляя Дэннера на коленях, его нос у моего клитора, когда он языком трахал мою киску, его пальцы были достаточно тверды, чтобы оставить синяки на моей заднице.

Я была слишком наивна, чтобы понять, почему я хотела испытать эту боль, почему мне казалось правильным, что даже стоя передо мной на коленях, Дэннер контролировал ситуацию, диктуя мне удовольствие, как безжалостный, бессердечный судья.

Я просто знала, что хочу доставить ему удовольствие. Я знала, что ношу его неудовольствие, как власяницу под одеждой, зудя и царапая, пока я медленно не сошла с ума настолько, чтобы просить у него прощения, как бы он ни счел нужным дать его.

Втайне, иногда, когда я не спала утром после того, как сделала что-то особенно плохое с похмелья и мрачных сожалений, я задавалась вопросом, не действовала ли я так, потому что какая-то больная, извращенная часть меня на самом деле жаждала его осуждения.

Он не был ласковым, открытым парнем, но когда он хмуро посмотрел на меня, все лицо его преобразилось от страсти, и когда он отругал меня резкими словами таким грубым тоном, я почувствовала для себя тяжесть его напора, как вес меховой мантии вокруг моих плеч. Это был языческий способ почувствовать себя признанной, но это имело смысл, учитывая жесткую жестокость, с которой мое подростковое сердце жаждало его.

Я не довела себя до оргазма в душе. Было заманчиво испытать оргазм, когда он был так близко, всего в нескольких тонких стенах, так же как странно угнетало кончать в его доме, думая о нем, без его настоящих рук на мне.

Я выключила музыку, вытираясь полотенцем, затем схватила футболку полицейского отделения Энтранса, которую Дэннер оставил мне на комоде и надела ее на мою мокрую голову.

Звук привлек мое внимание, что-то слабое, похожее на завывание зимней бури, пронизывающей дом, или стон дерева, трущихся о крышу на ветру.

Я подошла ближе к оконной стене и снова услышала.

На этот раз сильнее.

Еще один стон, еще один стон и теперь вой.