— Хватит о тяжелом, — объявил Дуглас. — Время угощений и хорошей болтовни. Жизель, милая, Козима сказала мне, что ты жила в Париже. Мы должны поговорить обо всех местах, где ты ела.

— Риддик? Я слышал, ты научил Козиму фехтовать. Думаешь, у тебя есть время научить меня кое-чему? Видишь ли, у меня на подходе этот фильм… — Себастьян начал дискуссию с большим стоическим мужчиной, как будто они были друзьями на всю жизнь.

Я засмеялась, когда Дуглас вошел в комнату в сопровождении двух слуг, несущих чай и шампанское, и продолжала смеяться, чего не делала уже много лет, пока обе мои семьи собрались вместе.

Козима

На этом сюрпризы не закончились.

Риддик обнаружил в моем шкафу большую белую коробку, перевязанную запиской от Александра с просьбой надеть ее содержимое в тот вечер. Жизель разорвала обертку вместе со мной, и мы обе хихикали, чего не делали с тех пор, как были девочками. Мы остановились при виде белого шелкового платья, покрытого горами золотой папиросной бумаги. Ткань была прохладной и скользкой, когда я прижимала ее к телу, и она блестела на свету, как морская жемчужина.

— Потрясающе, — пробормотала Жизель, перебирая ткань. — Однажды мне придется нарисовать тебя.

— Вот, — сказал Риддик, сунув мне еще одну шляпную коробку, поменьше.

Внутри лежал золотой терновый венец, переплетенный со свежими ароматными цветами.

И я знала без необходимости подтверждения, что Александр хотел, чтобы я выглядела как Персефона в ее девичьей белизне, собирающая цветы на лугу, когда Мертвый Бог прорвался сквозь землю, чтобы похитить ее.

— Посмотри на нее, — прошептала мама голосом, полным слез. — Она выглядит такой влюбленной.

— Sí, — пробормотал в ответ Сальваторе. — Так же, как когда-то ее мать смотрела на меня.

Я закусила губу, отказываясь смотреть на них, пытаясь дать им немного уединения. Я никогда не питала иллюзий по поводу того, что мои родители снова сойдутся, но знала, что они все еще тоскуют друг по другу.

Я также знала, что тоска — это не любовь.

— Давай я сделаю тебе прическу, — приказала Жизель, толкая меня в кресло перед моим туалетным столиком.

Мне нравилось видеть ее в отражении там, где я раньше видела миссис Уайт. Это сделало воспоминания о том, как я там сидела, еще менее болезненными. Это заставило меня осознать, что это именно то, что предсказал Александр, когда пригласил мою семью в гости. Они были единственными, кто мог произвести изгнание нечистой силы из множества полтергейстов в зале, даже не вытащив Библию и шалфей.

Боже, но я любила этого человека.

— Я буду очень по тебе скучать, — сказала Жизель, проводя золотой щеткой по моим волосам. — Без тебя Нью-Йорк для меня уже не будет прежним.

— Я приеду, — пообещала я.

Она закусила губу, ее глаза нашли Синклера в отражении.

— Кози, у меня есть свой альфа-самец, поэтому я говорю авторитетно: я не думаю, что этот мужчина добровольно выпустит тебя из поля зрения на очень, очень долгое время.

Она, несомненно, была права, но я все равно сказала:

— Он разрешит мне навестить мою семью, bambina (с итал. детка). Он знает, как много ты для меня значишь.

— Эм, было бы трусостью с моей стороны просить тебя не использовать меня в качестве оправдания. Честно говоря, этот человек меня пугает.

Я так смеялась, что у меня свело желудок.

Даже сейчас, идя в одиночестве по коридору в поисках моей таинственно исчезнувшей семьи два часа спустя, я усмехнулась, глядя на широко раскрытые глаза на лице моей сестры.

Я не могла винить ее. Александр был чрезвычайно грозным человеком.

Это была лишь одна из многих причин, по которым темная сторона моего сердца обожала его.

Знакомые звуки симфонии Верди щекотали мои уши, пока я неслась через Зеркальный зал и по коридору в бальный зал. Я нахмурилась, подойдя ближе, стук ног по плитке и низкий гул болтовни подчеркивали громкость музыки.

Риддик появился рядом со мной так тихо, что я вздрогнула.

— Позвольте мне, ваша милость, — официально сказал он, одетый в пух и прах, в идеально сидящем костюме, благодаря которому несколько грубо скроенный мужчина выглядел совершенно лихо.

Я кивнула, на моем языке было так много вопросов, что он словно приклеился ко дну рта.

Он встал передо мной и толкнул широкие двойные двери, чтобы раскрыть тайну какофонии внутри.

Бальный зал преобразился.

На этот раз шторы были распахнуты, окна мерцали в ночи черными зеркалами, отражая фрагменты света многочисленных люстр, словно созвездия звезд. Теплый свет заставлял сусальное золото светиться, как светящиеся виноградные лозы, покрывающие большую часть высоких стен комнаты, а моя любимая фреска с изображением Аида и Персефоны, казалось, возникла с потолка в трехмерном изображении.