Мир был адом, замаскированным под поле грез, и я больше не была наивной девушкой, резвящейся среди цветов. Я была воином с клинком и зарубила бы любого, кто попытается снова затащить меня дальше в этот ад.

— Мы — семья, которая принимает бездомных, — удивила меня Уилла, бросив несколько счетов на оплату опустошенного кофе.

— Особенно красивых, — сказал Синклер, так дерзко подмигнув, что я рассмеялась.

— Тебе лучше пойти с нами, — сказала Уилла с драматическим вздохом. — Мне придется что-то сделать с твоими волосами, если мы хотим вернуть тебя к работе.

— Я не буду их отрезать, — рявкнула я, мои руки метнулись к густой, чернильной влажной массе.

Мои волосы были моим защитным одеялом, моей короной, хотя в противном случае я осталась бы без нее. Даже Александр не пытался отобрать это у меня, и я не знала, что бы сделала, если бы он попытался.

Уилла закатила глаза и вывела нас всех под дождь прямо в ожидающую машину, водитель придержал для нас дверь.

— Дорогая девочка, я бы никогда этого не сделала. Твои волосы станут твоей визитной карточкой, когда я приведу тебя к славе.

— Это будут ее глаза, — возразил Синклер, помогая мне залезть в чистый кожаный салон. — У меня такое ощущение, что прекрасные глаза раньше были ее фишкой, и теперь это не прекратится.

Александр

Ее вид поразил меня силой ядерной волны.

Моя спина врезалась в мягкое кожаное автокресло, грудь сжалась, сердце опухло и забилось в тесноте.

Она была до боли красива.

Это был единственный способ описать то острое ощущение, которое ее красота вызывала у смотрящего, захватывающее дыхание и согревающее кровь воздействие, которое действовало при ее виде.

Мои мышцы сжались от желания распахнуть дверь «Бугатти» и подойти к ней, где она стояла с потерянным и непростительно одиноким видом на углу улицы возле площади Пьяцца Мерканти в Милане.

Я потратил сотни фунтов, направляя ресурсы на ее поиски. Наконец, после пяти недель поисков, они нашли Козиму в Милане, потому что она отправила большую часть своих сбережений своей матери в Нью-Йорк, и эта транзакция попала в поле зрения наших радаров. Дальше было легко. Она жила в тесной квартирке с коллегой-моделью и её развратным парнем. Никто из разнообразного и процветающего модного круга Милана не хотел с ней работать из-за ущерба, который Лэндон Нокс нанес ей, прежде чем она стала моей. Она была сломлена и разбита, и все из-за меня.

Но я бы провел мероприятия, которые помогли бы ей, даже если бы я решил не выходить из холодной машины и поднять ее на руках, как пойманную водяную нимфу.

Шервуд был бы безмозглым засранцем, если бы хоть на минуту подумал, что я буду следовать его указаниям, как добрый маленький ягненок, и позволю лучшему, что когда-либо случалось со мной, ускользнуть сквозь пальцы.

Козима была моей.

Она могла бы существовать по всему миру. Черт, ее можно перенести на другую чертову планету, и она все равно будет полностью принадлежать мне.

Контрактно, духовно, физически и чертовски эмоционально.

Каждая капля крови в ее теле была запятнана моей темной, кипящей одержимостью ею, а она даже не знала об этом.

У меня не было возможности сказать ей.

Мы вели игру слишком опасную, чтобы воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся.

Я сражался упорно, единственным способом, который я знал, — бесшумно и быстро перемещал свои фигуры по доске, когда шансы были сильно в пользу Ордена.

На короткий яркий момент — когда Сальваторе лежал с простреленной грудью в гостиничном номере в Риме, а я собирался жениться на женщине, которую до мозга костей знал, что она была моей наградой за жизнь, полную мучительного рабства моего отца и его демонов — я думал, что, возможно, даже сделал это.

Перехитрил их.

Самую проницательную, самая богатую и самая коррумпированную группу людей в Британии.

Конечно, я этого не сделал.

Моей гамартией (прим. редактора понятие из «Поэтики» Аристотеля, обозначающее роковую ошибку) всегда была гордость.

Я достаточно верил в себя, чтобы попытаться устранить проблему, но, в конце концов, моя неудача произошла именно из-за гордыни, ослепившей меня высокомерием.

Магия, которую Козима привнесла в мою жизнь, была всего лишь иллюзией, созданной жестокими руками кукловодов и вдохновителей, которые управляли нами обоими.

Я остался сидеть в машине и наблюдал за ней сквозь зеркальные полосы дождя, закрывающие лобовое стекло. Она подняла подбородок, поливая лицо водой, приоткрыла губы и закрыла глаза, как будто готовилась к крещению.

Хотя я знал другое.

Она могла быть бездомной и одинокой, промокшей на каком-нибудь углу улицы, как забытая шлюха, но моя topolina (с итал. мышонок) ни на что из этого не обращала внимания.

Она гордилась своей свободой.