Странно, как быстро зарождается в голове эта мысль: я могу покончить с ней одним росчерком ножа, пусть даже кухонного. Могу увезти ее из академии Белмор на выходных под глупым предлогом. Прости меня, Хелена, молю, впусти меня обратно в свое черное сердце, я готов на все. А потом вместо теплого поцелуя я подарю ей холодное прикосновение стали. Ее алая кровь окрасит мои ладони, как книжные чернила на прошлой неделе.

И тогда-то она наконец поймет, что такое боль. Настоящая, яркая до искр перед глазами боль, от которой не спрятаться ни в своей комнате, ни в своей душе – она с тобой повсюду и не отпускает ни на минуту. Хелене даже повезет, ведь наедине с болью она останется на несколько коротких мгновений. Разве не прекрасно? Разве она не заслужила этот маленький подарок, когда изменяла мне? Когда насмехалась надо мной?

Я хотел подарить ей целый мир, но она решила отказаться.

Но я не принимаю отказы.

– Ну куда ты меня тащишь? – смеется Хелена на следующий день, откидывая назад длинные темные волосы. Ее глубокие карие глаза поблескивают в неярком свете зависшей в небесах луны. Только смех ее неискренний и холодный. – То, что я позволила тебе со мной прогуляться, еще ничего не значит.

Мы идем вдоль аллеи в сторону парка Белмор, больше напоминающего густой лес. За ним не ухаживают уже пару лет, и редко кто из студентов решается бродить там среди ночи, да и камеры ни там, ни на аллее до сих пор не установили. Я криво усмехаюсь себе под нос, глубоко вдыхая прохладный воздух.

– Просто хочу показать тебе кое-что особенное, дорогая. В последний раз.

– Если рассчитываешь растопить мое сердце, то тут без шансов, Рид, – качает головой она. – Я уже сказала, что наши с тобой встречи были ошибкой. Подумаешь, пару раз переспали, ну с кем не бывает? Меня не интересует любовь, знаешь. Особенно от такого, как ты. Состояние твоего отца мельчает, какой смысл тратить на тебя время?

Фонарь по правую руку от нас мигает и окончательно гаснет, а мне хочется развернуться и сломать тонкую шею Хелены прямо здесь и сейчас. Никогда не замечал, насколько она на самом деле корыстная. Гадкая. Совсем не такая яркая и утонченная, какой я видел ее в последние полгода: теперь и осанка ее кажется кривой, и глаза – пустыми и озлобленными, и губы – изогнутыми в противной усмешке. Как я мог полюбить такую?

И все-таки чудесный образ в моей голове поколебать сложно. Пусть Хелена болтает что угодно, я запомню ее другой. Прелестной синей бабочкой – моей первой и, возможно, единственной музой, которой не суждено стать кем-то еще. Ведь это она вдохновила меня на то, что я собираюсь с ней сделать. Подтолкнула меня к этому собственными руками.

Я прикрываю глаза на мгновение, чтобы не сорваться раньше времени. Рано, еще слишком рано.

– Все, с меня хватит. – Она останавливается, едва мы заходим чуть глубже в парк. Облокачивается на широкий ствол плакучей ивы и вскидывает густые брови. – Либо говори, чего ты хотел, либо я разворачиваюсь и ухожу.

Ты уже никуда не уйдешь, дорогая. Потому что я тебя не отпущу. Но вместо того, чтобы произнести эти слова вслух, я поворачиваю к Хелене голову и едва заметно приподнимаю уголки губ. Всего пара мгновений отделяет меня от непоправимой ошибки, и совесть подсказывает, что я еще могу остановиться. Проблема в том, что останавливаться я не хочу.

Я хочу избавиться от Хелены Браун раз и навсегда. Показать ей, какой бывает любовь, если от нее отвернуться. Втоптать в грязь и пройтись форменными туфлями сверху. Хочу.

– Почему? – только и произношу я, заглянув ей в глаза. Там меня встречает холодная бездна.

– Боже мой, – Хелена закатывает глаза, – десять раз тебе уже повторила. Ты мне больше неинтересен, Рид. Будь ты хоть десять раз хорош, ты все равно мне не пара. Отпусти и забудь, окей? И вовсе не обязательно было ради этого тащить меня в парк.

Когда она разворачивается и собирается пойти обратно в сторону корпусов, я резко хватаю ее за шею и прижимаю к себе. Надавливаю так сильно, что Хелена заходится кашлем и пытается наступить туфлей мне на ногу, но не попадает. И тогда я давлю сильнее, перекрывая поток воздуха окончательно.

Как тебе такое, дорогая?

Но Хелена не может ответить, лишь царапает длинными ногтями по моей ладони и хрипит. Дергается, словно еще чуть-чуть, и впадет в агонию, только я ей не позволю. Внутренний карман форменного пиджака академии прожигает изнутри простой кухонный нож, и я прихватил его с собой не просто так. Мне нужно прочувствовать кровь моей бывшей музы на губах.

Нужно увидеть, как вытекают из нее остатки жизни. Это-то она заслужила.

– Я ведь любил тебя, – шепчу я ей на ухо, и в моем голосе проступает гнев. – Так, как никто другой не смог бы.

Она извивается в моих руках, как скользкая змея, впивается ногтями мне в кожу и отчаянно хрипит. Я чувствую, как бешено бьется сердце в ее груди, буквально ощущаю панический страх. Так ты и погибнешь, Хелена, – посреди старого парка, за которым не ухаживали годами, под огромной плакучей ивой, где тебя найдут лишь спустя несколько недель. Если вообще найдут.