«Разве ты не благодарна мне, дорогая Ванда?»

– Нет, придурок! – восклицаю я, словно он может меня услышать, и мой голос эхом отражается от стен и потолка.

Тишина, но номер я так и не набрала. Палец завис над последней цифрой, как лезвие гильотины над смертником. Что я скажу в участке? Мне пишет убийца отчима, а знаю я об этом потому, что сама ему написала? В лучшем случае они не поверят мне, как в прошлый раз. В худшем – позвонят матери или отправят меня на обследование к психотерапевту. Скажут, будто крыша от стресса поехала: сначала скандалы дома, потом убийство, а теперь еще и поступление в колледж.

Я буквально слышу их голоса: «Ах, девочка просто рассудка лишилась, ей нужно отдохнуть и поменьше зависать в интернете. Миссис Уилсон, отвезите ее к сестре в Чикаго, пусть отдохнет пару дней». Ну и дрянь.

Сбрасываю набранные цифры и плотно сжимаю губы, от нервов топая по холодному полу босиком. Полиция могла бы спасти меня, только я не хочу иметь с ними дела. Я хочу убежать и начать новую жизнь, вот и все. И там меня не достанет уже никто: ни сумасшедший с бабочками, ни мертвый отчим, ни даже мать.

Несмотря на выскакивающие снова и снова уведомления, я открываю браузер на телефоне и набираю указанный в письме из академии Белмор адрес. Форма регистрации простая, заполнить ее – дело пары минут, а записаться на экзамен в пятницу – нескольких секунд. И вот я уже одна из потенциальных студенток, что будут бродить по пафосным залам, оформленным под старину, весь следующий год. А если повезет, то ближайшие несколько лет.

И никакого больше страха. Никаких чудовищ. Никаких ночных кошмаров.

Но сегодня они останутся со мной. Точно как уведомления о непрочитанных сообщениях в мессенджере.

«Наблюдать за тобой – сплошное удовольствие, дорогая».

– Тебе письмо! – раздается с первого этажа голос матери. Недовольный и мрачный, как обычно. Кажется, если бы она могла, то кричала бы каждый раз, обращаясь ко мне. – Судя по конверту, из твоего университета. Я говорила, что тебя не примут, – вот и доказательство.

Я задергиваю занавески в комнате и едва не закатываю глаза. Не то чтобы я на полном серьезе рассчитывала поступить в академию Белмор, но чертов экзамен на прошлой неделе высосал из меня все соки. На полную выложилась, лишь бы свалить из Рокфорда, положить конец череде странных сообщений и злости матери. А еще перестать натыкаться на фотографию отчима на первом этаже каждый раз, как спускаюсь забрать с кухни ужин или выйти проветриться.

А мать будто сердцем чует, что я руку к его смерти приложила. Только вот моей вины в этом нет – он сам довел меня, сам подтолкнул к той грани, когда мне хотелось только одного: убить его или покончить с собой.

– Спасибо, мам, за непоколебимую веру в меня, – саркастически отвечаю я, когда спускаюсь по лестнице.

Она стоит у входных дверей с толстой пачкой конвертов: очередная бесполезная реклама и письма от бабули из Оклахомы, которая отказывается пользоваться электронкой или хотя бы простеньким мессенджером. Среди них выделяется только один – плотный конверт из крафтовой бумаги, без подписи и красивой восковой печати, что стояла на первом письме из Белмора.

Длинные темные волосы матери – почти как у меня – собраны в небрежный хвост, на ней старый поношенный халат, а на ногах рабочие туфли, которые она не доставала из шкафа уже несколько лет. И все, конечно же, черное. Мама держит траур по ублюдку, словно это он поднял нашу семью на ноги, а не явился на все готовенькое и жил припеваючи, помыкая матерью. Урод.

– Ой, брось, Ванда, это не твой уровень, я не представляю, на что ты рассчитывала, когда подавалась на грант. – Она качает головой и впихивает мне в руки тот самый плотный конверт. – Никуда не поступишь, будешь работать в местной забегаловке и собирать сплетни, как ты любишь.

Никогда я не собирала сплетни, да и с матерью мы могли поговорить на равных разве что несколько лет назад, когда отец был еще жив. То, что она не поверила мне, когда я рассказала, что творит ее муж, – проблема мамы, а не моя. А вместе с ней и полицейского участка, и его дружков из городского бара, и парочки мужиков из администрации. Он везде поспевал.

Когда был еще жив.

Меня так злит тон матери и ее холодный, мрачный взгляд, что первое время я не обращаю внимания на конверт. Мну его в руках с такой силой, будто это он виноват в том, насколько дерьмовая у нас семейка. Мы еще посмотрим, у кого какой уровень и кто останется гнить в Рокфорде, а кто начнет новую жизнь в Калифорнии.

– Я думала, чесать языком любил твой ненаглядный, – сухо бросаю я, поджимая губы. – Это ведь он постоянно врал и разве что задницу шерифу не вылизывал.