— На самом деле мы не заглядывали так далеко в будущее. Мы даже не надеемся… — Он вздохнул. — Мы рассматривали усыновление. Может быть, нам посчастливится иметь одного общего ребенка. И, возможно, мы также могли бы и усыновить кого-нибудь. Многим детям нужен дом. Мне ли не знать об этом.

— А биологически? — подсказала я. — Ты будешь счастлив только с одним? А сколько вам бы действительно хотелось?

Карл взял меня за руку и так посмотрел на меня, словно видел меня насквозь.

— Сколько бы ты нам не родила, Кэтти. В этом вся правда.

Я рассмеялась и покачала головой.

— Не могу поверить, что это происходит со мной. Даже не могу поверить, что говорю о детях. Я никогда не хотела детей.

— Никакого давления, — сказал Карл. — Как мы и сказали, решать тебе.

Я прижала пальцы к вискам, борясь с пьяными мыслями.

— Это все равно, что спросить, хочет ли кто-то мороженое, когда видит, как его лучший друг тонет в чане с этим дерьмом.

Рик улыбнулся.

— Простите, я что, пьян? Есть ли в этом вообще какой-то смысл?

— В этом есть немного смысла, — ответил Карл. — И ты определенно пьян, Рик.

— Я имею в виду, у моей мамы это было хреново, — поделилась я. — Видела, как она борется, слышала, как та плачет по ночам. И это была моя вина. Потому что у нее была я. И нам не к кому было обратиться, некому было сделать все лучше. — Я вздохнула. — Мои бабушка и дедушка живут далеко на севере, и они не очень хорошо относились к моей маме. Что уж там, думаю, они скорее предпочли бы, чтобы меня вообще не было. — Я допила свой коктейль. — Итак, суть в том, что я знаю, как дети все портят, как в свое время я все испортила для своей мамы. Ненамеренно, конечно, но это то, что делают дети, — они берут вашу жизнь в свои маленькие ручки и делают ее своей. Вот что происходит.

— Ты не испортила жизнь своей маме, — возразил Рик. — И у нас все будет по-другому. Нас трое. Мамочка, папочка Рик и папочка Карл.

— Прекрати уже повторять «Папочка Карл», — проговорил Карл. — Тебе это слишком нравится, Ричард, не думай, что я, черт возьми, не слышу это в твоем голосе.

— А что, если у мамочки, папочки Рика и папочки Карла ничего не получится? Что, если мамочка останется одна со своими детьми, а папочки будут приходить только на выходных? Что насчет мамочкиной верховой езды, Самсона и мечтах о подворье?

— Это сработает, — уверенно произнес Карл, и его глаза загорелись. — Мы заставим это работать. Мы никогда не оставим наших детей. Никогда, Кэтти, ни за что. Даже через миллион лет.

Я вздохнула.

— Тогда ты будешь лучшим отцом, чем я когда-либо имела.

Они ничего не сказали, но я знала. И снова этот великий Дэвид Фэверли, который заморочил им голову своим дурацким поведением «славного парня».

Мысль о нем расстроила меня. Это странное дурацкое чувство возникало у меня с тех пор, как я заключила эту глупую сделку с призом в виде Харрисона Гейблса.

Я уставилась на танцпол, наблюдая за сменой огней и танцами, позволяя всему раствориться, кроме алкоголя в моих венах и ритма музыки.

Рик прервал мои размышления. Одной рукой он взял меня за руку и крепко сжал, а другой рукой взял Карла.

— Хватит разговоров о детях, — сказал он. — По-моему, нам уже пора взорвать этот чертов танцпол.

Карл

Я старался не думать об этом слишком часто, старался не надеяться, не строить планов, которые, возможно, никогда не сбудутся. Наша прекрасная Кэтти вернулась в наш дом, в наши объятия, в нашу постель. Она выдержала мой провал, выдержала большой разговор о детях, и мы все еще в порядке. Это было дальше всего, чем мы когда-либо заходили. Наша великолепная, живая, заразительная девочка все еще была с нами, все еще любила нас, и этого было достаточно.

Этого было достаточно… на данный момент.

Кроме того, эта тема больше не подлежала обсуждению. Один пьяный разговор на танцполе клуба, и Кэтти полностью закрыла эту тему.

Следующие несколько недель дети были определенно вне повестки дня, и даже намеков не было на Папочку Рика и Папочку Карла и на то, что это может значить для нас троих. Насколько я мог судить, младенцы были полностью вне поля зрения Кэтти, но вот Верити Фэверли была.

Не столько то, что сказала Кэтти, или даже то, что она делала, заставляло меня беспокоиться об отношениях между этими двумя молодыми девушками. На первый взгляд, Кэтти была счастлива и доброжелательна, улыбалась без злорадства, когда отмечала свои продажи на белой доске. В ней не было никакого высокомерия. Она была спокойной и собранной, целеустремленной, но не одержимой. По правде говоря, девушка великолепно справлялась. Но я никак не мог избавиться от этого чувства. От чего-то. От внутреннего инстинкта, который говорил, что в раю назревают неприятности.