— Сокращение от Труви. Меня назвали в честь героини Долли Партон из фильма «Стальные магнолии». Она содержала салон красоты.

Волк наклоняет голову, ожидая от меня объяснений, которые действительно бы все разложили по полочкам.

Ему придется долго слушать.

— Моя мама — большая поклонница Долли. Все ее дочери названы в честь персонажей одного из фильмов Долли.

Вслух это звучит еще хуже. И снова я начинаю лепетать, распереживавшись.

— Старшую сестру зовут Дорали в честь нахальной секретарши из «Девяти до пяти». А Мона, вторая по старшинству, названа в честь мадам, которая содержала бордель под названием «Куриное ранчо» из «Самый приятный бордель в Техасе». Мне немного обидно за Мону, но, честно говоря, она бывает невыносима своей рассудительностью и самодовольством, так что вполне заслужила быть названной в честь проститутки. Или, может быть, она такая потому, что ее назвали в честь проститутки? Никогда об этом не задумывалась. Но не суть... Есть еще Луиза. Она тоже персонаж из «Стальных магнолий», потому что это самый любимый фильм моей матери. Имя отлично подходит, так как персонаж был ворчливым и вспыльчивым, прям как и она. Ну и наконец-то я. Труви. — Я прочищаю горло. — Еще у меня четыре брата, но им давал имена мой отец. К счастью, он не фанат Долли.

Как будто все, что я только что рассказала, было совершенно нормальным, волк просто кивает.

— Еще одно сходство. Я тоже один из восьми.

Моя застенчивость исчезает, потому что я в шоке.

— Да ты шутишь!

— Мои родители были ирландскими католиками. Старой закалки. Для них контрацептивы были сравнимы смертному греху.

— Увы, у моих родителей нет религиозного оправдания. Думаю, у них просто не было денег, чтобы позволить себе контрацептивы.

Волк смотрит на меня так, словно я пришелец. Уверена, что брякнула что-то не то, пока он не поясняет:

— Это номер четыре.

Номер четыре? Что же это значит?

— Эм…

— Я из бедной семьи. Как и ты. Четвертый общий факт.

Похоже, он встревожен этим фактом. Я его не виню. Самое время пошутить.

— Если ты сейчас скажешь, что обожаешь фисташковое мороженое, то нам, наверное, суждено быть вместе навсегда.

Боже милостивый, эти слова действительно слетели с моих губ.

Когда потрясающе великолепный мужчина, которому я только что сказала эту ужасающую фразу, молча на меня глазеет, я мечтаю, чтобы земля разверзлась и меня поглотила пустота.

Но нет, сейчас не время спасать то, что осталось от моего самоуважения.

— Что ж, было очень приятно поболтать с вами, но мне пора возвращаться к работе.

Он продолжает изучать меня немигающим взглядом. Никто из нас не шевелится. Мы просто смотрим друг на друга.

Жар заливает мои щеки.

На его челюсти напрягаются желваки.

Я на девяносто процентов уверена, что он заметил мои затвердевшие соски.

Наконец он шевелится. Не отрывая взгляда от моего лица, он лезет в карман пальто, достает бумажник, оттуда несколько банкнот и кладет их на стойку. Затем закрывает бумажник и засовывает его обратно в карман пальто.

Мгновение он словно пытается что-то решить: его брови нахмурены, а выражение лица задумчивое. Затем медленно выдыхает.

— Вы работаете завтра вечером?

Я не решаюсь снова открыть рот, поэтому просто киваю.

Волк тоже кивает. По какой-то странной причине мне кажется, что мы договорились о свидании. Когда он разворачивается и начинает уходить, я чуть не соскальзываю на пол от облегчения.

Но потом он оборачивается и впивается в меня одним из своих фирменных голодных взглядов.

— Кстати, — говорит он низким, хриплым голосом. — Мой любимый вкус мороженого — фисташковый.

Он держит мой взгляд ровно столько, чтобы у меня случился сердечный приступ, затем поворачивается и уходит, исчезая в дождливой ночи, как будто та поглотила его.

Проклятье! Проклятье, мать вашу!

Ведь знал, что не стоило приходить сюда сегодня вечером. Я пообещал себе, что на этот раз буду держаться подальше. Надеялся на это, пока колеса автомобиля не коснулись асфальта этой улицы. Тогда моя решимость исчезла по щелчку пальцев.

— Просто еще раз посмотрю, — успокаивал я себя, приказывая Деклану свернуть с намеченного маршрута. Еще один раз просто заглянуть в эти большие зеленые глаза, и все. Все, что мне было нужно — последний взгляд, прежде чем я оставлю эту нездоровую одержимость позади раз и навсегда.

И я действительно в это верил.

Какой же я, черт возьми, идиот.