Я чувствую себя виноватой из-за этого, и я знаю, что это неправильно, но это правда. Я рада всем его темным, извилистым дорогам, потому что они привели его ко мне.

Это секрет, который я тщательно охраняю.

Однажды, когда мы заканчивали завтракать, он ни с того ни с сего спрашивает меня, не хочу ли я научиться стрелять из пистолета.

Это пугает меня. Его ответ не успокаивает.

— Зачем мне нужно уметь стрелять из пистолета?

— Лучше знать и не воспользаваться, чем не знать когда будет необходимо.

Это звучит как мудрый совет, но также и как предупреждение. Словно в любой момент наш маленький кусочек рая в дикой местности может разорваться надвое.

Итак, я учусь стрелять из пистолета.

Затем я учусь стрелять из винтовки.

Когда мы обнаруживаем, что я не только очень хорошо поражаю неподвижные мишени, но и получаю от этого удовольствие, Мал предлагает мне пойти с ним на охоту и попробовать поразить что-нибудь движущееся.

— Я бы никогда не смогла застрелить животное, — вот мой немедленный ответ.

— Если бы у тебя в руках было мое ружье, когда медведь бросился на тебя, ты бы нажала на спусковой крючок?

— Самооборона — это не то же самое, что тыходить на улицу и искать кого-нибудь, кого можно убить.

Мал мгновение молча смотрит на меня. Его глаза бесконечны и темны.

— Убийство есть убийство, независимо от стоящих за ним намерений. Морализаторство не меняет того факта, что ты сделал что-то живое неживым.

Он ничего не отвечает.

Поскольку он эксперт в этом вопросе, я достаточно мудра, чтобы не спорить с ним.

Однажды поздно вечером ему звонят, и это все меняет.

Мы лежим в постели, его ноги подтянуты к моим. Я засыпаю, когда жужжащий звук возвращает меня в сознание.

Это звонит его мобильный телефон в кармане пальто.

— Ты собираешься ответить на этот вопрос?

— Я должен. Он не двигается.

— Ничего страшного, если тебе придется. Я не возражаю.

Он сжимает меня в объятиях, бормоча: — Ты должна возражать.

Но потом он вздыхает, встает с кровати и берет телефон. Он подносит трубку к уху и коротко произносит: — Да.

Несколько мгновений он молчит, прислушиваясь. Затем он опускает голову и снова произносит — Да, только на этот раз это звучит смиренно.

Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его глаза закрыты, как жалюзи на окнах.

— Что случилось? Все в порядке?

— Тебе нужно собрать вещи. Прямо сейчас.

Мое сердцебиение ускоряется, я сажусь. — Почему?

— Мы едем в город.

Райли

Это десятиминутная прогулка по лесу до того места, где Мал держит свой грузовик, спрятанный в низком кирпичном строении, встроенном в склон холма. Оттуда час езды по изрытой колеями грунтовой дороге до города, очаровательной альпийской деревушки с взлетно-посадочной полосой для небольших самолетов на одном конце. Перелет до города длится чуть меньше двух часов.

Как и во всем остальном, что он делает, Мал легко и уверенно пилотирует Cessna.

Мы приземляемся в Москве, не сказав ни слова с тех пор, как уехали.

Я не знаю почему.

Я также не знаю, почему мне страшно.

Но я инстинктивно чувствую, что это большое дело — то, что он берет меня в город. Это больше, чем просто место, где он работает, это также место, где находится его босс. Где находится Паук. Где опасность поджидает нас обоих.

В лесу мы могли притвориться, что он жил другой жизнью. Его отлучки были короткими перерывами в мирном маленьком пузыре. Мы были снежным шаром на полке.

Но снежный шар разбивается вдребезги в тот момент, когда мы приземляемся в аэропорту Шереметьево, и я открываю для себя другую сторону жизни Мала.

Темная сторона.

Где живут все его монстры.

Черный Phantom ждет нас на асфальте. Водитель берет наши сумки и загружает их в багажник, не глядя на меня, даже не замечая моего существования.

В этом чувствуется целеустремленность. Как будто он знает, что произойдет что-то ужасное, если он посмотрит в мою сторону, и он не посмеет рискнуть.

Мал что-то говорит ему по-русски. Затем водитель кланяется — он кланяется — и открывает заднюю дверь.

Мал забирается в машину позади меня, и мы уезжаем.

И я не могу перестать смотреть в окна. Ночная Москва — это сверкающая сказка огней, людей и движения. Она кажется больше Сан-Франциско в десять раз.

Мал берет меня за руку и сжимает ее. — О чем ты думаешь?

— Снега нет.

— Мы больше не в горах. После паузы он говорит: — Что еще?

Как хорошо он меня понимает. Когда я опускаю взгляд на свои руки, он обнимает меня за плечи и притягивает к себе, наклоняя голову, чтобы пробормотать: — Что еще, малютка?

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. — Обо всем остальном.