Улыбнувшись, женщина босиком прошла по полу. Эшлин сняла сорочку и прыгнула в ванну, погружаясь под поверхность и окрашивая воду более насыщенным багровым оттенком. Через секунду она появилась и принялась оттирать алую корочку с век.
– Итак, это была Кровавая Тропа, – пояснила она.
– Так они это называют? – спросила Мия.
– Да, – девушка наклонила голову, чтобы избавиться от воды в ухе. – Папа рассказывал, что таким образом Клинки перемещаются по республике. В каждом большом городе есть часовня, посвященная Матери. Если там имеется кровавая ванна, Адонай может переместить нас в любую из них. Во все из них.
– Хочешь сказать, мой учитель заставил меня пересечь Пустыню Шепота просто забавы ради?
Эш пожала плечами.
– Они не пускают на Тропу любого, Корвере. Адонай должен дать тебе разрешение, чтобы ты могла пересечь порог. Красная Церковь не будет посвящать каждого будущего аколита в тайну о том, что у них есть доступ к ашкахскому крововещателю. Если Сенат узнает, то ни перед чем не остановится, чтобы заполучить Адоная. Представь, что бы было, если бы республика могла за долю секунды перемещать свои армии по миру?
– Но разве теперь они достаточно нам доверяют, чтобы рассказать об этом? Мы пробыли аколитами всего пару месяцев.
Эш просто пожала плечами.
– Зубы Пасти, где они ее только берут? – выдохнула Мия. – Здесь же столько крови…
Эшлин поиграла бровями.
– Скоро увидишь.
– И мне это не понравится, не так ли?
Девушка просто рассмеялась и нырнула под воду.
– Свинобойня, – выдохнула Мия. – Ну разумеется!
Глядя на хрюкающее море, Мия почувствовала, как кусочки неприятного пазла складываются вместе.
Из своего детства, проведенного под Бедрами, она знала четыре скотобойни, распределенные по заливу Мясников в Годсгрейве, – четыре горы потрохов и вони, выплевывавших свежее мясо на тарелки богачей и высиравших остатки в залив. Две из них работали с рогатым скотом, третья – с экзотическим мясом, и четвертая – только со свиньями. Известная как Свинобойня, она была относительно маленькой и более ухоженной, чем остальные. Владел ею мужчина по кличке Бекон и три его сына: Ветчина, Рулька и Пятачок. Среди костеродных Годсгрейва бойня была известна потому, что продавала лучшую вырезку во всей Итрее, а среди более сомнительного люда – потому что это было отличное место, чтобы избавиться от тела, если кто-то случайно обзаведется трупом, который может заинтересовать люминатов[71].
Девушки-аколиты переоделись в обычные кожаные костюмы и плащи, вооружились простыми, но функциональными клинками из большого арсенала за купальней, и поднялись по винтовой лестнице. Смрад потрохов и экскрементов усиливался, пока наконец они не вышли на деревянный мезонин. Час был поздним, и мясники разошлись по домам на неночь, но внизу, по большому загону, разгуливала кишащая масса свиней. На заляпанном кровью полу бойни Мия увидела водостоки в камне, несомненно ведущие к бассейну. Сложив два и два, девушка обнаружила, что начинает ненавидеть математику.
– Мы только что искупались в свиной крови, – сухо заметила Карлотта.
– Вероятно, и в человеческой тоже, – ответила Мия.
– Скажи, что ты шутишь.
Мия покачала головой.
– Многие браавы Годсгрейва избавляются от своих проблем именно здесь, когда не хотят, чтобы им задавали лишние вопросы.
Карлотта уставилась на нее. Мия пожала плечами.
– Голодная свинья сожрет все, что дадут.
– О, миленько, – пролепетала девушка, выжимая длинные волосы.
– Господин Бекон и его сыновья – Десницы Церкви, – сказала Аалея. – Деньги, которые они зарабатывают на местных браавах, помогают нам с операциями в Годсгрейве. Должна признаться, ирония греет душу. Интересно, продолжали бы эти костеродные так восхищаться лучшими вырезками Бекона, если бы в точности знали, что ели эти свиньи, прежде чем их зарезали[72]?
– Про-о-о-осто очаровательно, – прокомментировала Карлотта с каменным лицом, активнее выжимая волосы.
– Кровь есть кровь, милая, – шахид улыбнулась. – Свиньи. Нищие. Коровы. Короли. Для Матери не имеет значения. Все они пятнают одинаково. И смываются одинаково.
Мия посмотрела женщине в глаза. Если не обращать внимания на сурьму и косметику… На ее мрачную красоту… Можно было бы подумать, что в ней говорило бездушие. Будто десятки убийств лишили ее всякого сопереживания, как и предупреждала Наив. Но Мия поняла, что поступить на службу Матери ее подтолкнуло нечто иное. Нечто куда более пугающее – просто потому, что Мия не до конца разделяла ее страсть.
Приверженность.
По правде говоря, она не была до конца уверена, что действительно верила. С неба за ней наблюдает бог Света? Мать Ночи считает ее грехи? Если волны затягивали на дно матроса, случалось ли это потому, что он не сделал должного подношения Леди Океанов, или Леди Бурь была не в настроении? Или же это просто случайность? Судьба? Глупо ли полагать иначе?